Мелюзина

Над ним высился богато убранный зал — отчего-то не в Хогвартсе, а в Министерстве Магии. Там, где они отыскали когда-то пророчество... Неважно. Люциус Малфой сидел за столом в череде других сторонников Темного Лорда, чье число теперь, после смерти избранного и победы ордена Упивающихся Смертью, грозило увеличиться многократно. И впервые он не стремился сесть по правую руку от Темного Лорда, а инстинктивно прятался за десятком чужих спин, скрываясь и надеясь мирно подремать. Смертельная усталость сковывала его, делала голову тяжелой, заставляла глаза слипаться: кажется, напряжешься, смотришь перед собой и видишь всё, но стоит потерять концентрацию хоть на миг — и перед глазами темная пелена, голова падает на плечо, и вздрагиваешь, просыпаясь. Лишь бы никто не трогал его сейчас. Лишь бы Волдеморт не заметил его... — Встань! — раздался резкий и громкий окрик его прямо над ухом. Люциус вздрогнул от неожиданности и страха. Поднялся не без замирания. Сотни глаз устремились на него, а он чувствовал только, что смертельно устал. И меньше всего готов был оправдываться перед кем-то. Перед глазами плыло всё, и даже злое шипение в собственный адрес казалось успокаивающей колыбельной. — Сейчас настало время избавиться от всего лишнего... От всех тех, кто надеялся использовать меня в собственных целях. Время расстаться с теми, кто долго лгал мне. Кто отрекся от меня при первой же возможности семнадцать лет назад... Люциус Малфой! Маги и ведьмы ахнули, видя занесенную палочку. Один лишь адресат этой обвинительной речи остался спокоен. Он будто не ощущал всей опасности, всей рискованности собственного положения, будто бы недооценивал гнев своего жестокого господина; в действительности же Люциус знал, что оправдываться смысла и вовсе нет: если Волдеморт принял решение, он накажет его. И отвратить его гнев возможности больше нет — как ни унижайся. — Прошу вас, Мой Лорд! — он протянул к нему руки в умоляющем жесте. — Да, вы вольны наказать меня так жестоко, как желаете... Но моя жена и мой сын! Я рисковал ради них. Я лгал, лишь боясь за них. — Но ты предал меня! Ты предал меня, Люциус! И ты, без сомнения, будешь строго наказан. Нарцисса, выйди. Её вместе с Драко вывели из зала. Она вела себя с достоинством, не сопротивляясь, — и всё-таки Люциус был безмерно рад тому, что она не увидит его унижений и боли. А боли он боялся. Волдеморт меж тем вышел из-за стола и поманил его к себе. Люциус подчинился, хоть ноги не шли, подгибались, и он хромал, неловкий, как столетний старик, — но всё же вышел к нему на середину зала. За спиной их стояли череды стеллажей с артефактами, скрытые за решеткой, перед ними был полон зал зрителей, жаждущих расправы. Люциус готовился встретить смерть. Но Волдеморт медлил: — Дай подумать, что я могу сделать, — протянул он задумчиво. — Просто убить? Просто долго пытать? Нет, нет. Это глупо. Ты труслив, ты жалок уже сейчас, весь серый от страха... Это хорошо. Но — дай подумать — что станет для благородного лорда Малфоя страшнее смерти? Хм... Чего ты боишься, Люциус? Гибели семьи? Я не обещал не трогать их — но, так и быть, раз уж ты решил отдать себя взамен них... Так и быть, их не трону. Но взамен я должен буду получить истинное удовольствие. Узкие красные глаза, бездушные и цепко вглядывавшиеся в него, преследовали неотрывно. Волдеморт пробовал отгадать, какая же казнь будет самой страшной. Впрочем, он уже решил, что чем долее будет наказание растянуто во времени и чем мучительнее будет, тем дольше, и несмотря на то, как Люциус вздрагивал, стоило лишь замахнуться, он отчего-то подозревал, что физическая боль — не самое страшное для него. Скорее всего, он слаб, и потеряет сознание, едва боль перейдет границы допустимого — а это скучно. Пожалуй, наказание, в результате которого Малфой покончил бы с собой, станет лучшим, главное, чтобы к решению этому он пришел бы сам. А для этого требовалось, чтобы наказание было постыдным и позорным. Чтобы все видели его и насмехались над ним... Это было занимательно, но что же считал бы он наипозорнейшим для себя? Стать маглом или сквибом? Но он никогда не был особенно сильным волшебником, что уж там, и сам знал это наверняка, и если и стыдился, то не слишком. Что же, что же... Волдеморт вглядывался в него, вспоминал давние их беседы, воскрешал в памяти все необдуманные высказывания его, отыскивая рецепт. — Чего же, Люциус, чего ты боишься сильнее смерти? Стать уродом? Стать монстром? Стать, может быть, оборотнем? — Здесь Волдеморт вспомнил, как тот вспыхнул от стыда при намеке на свадьбу племянницы со страдающим ликантропией Люпином. — Сделать тебя им? А может быть, кентавром или домовым эльфом, а? Будешь прислуживать нам за обедом! Под сводами зала раздался громкий хохот: смеялись все, кроме того, кто произнес эту шутку. Тот обдумывал рецепт. Он мог лишить его магии, мог убить, мог элементарно пригласить любого из слуг-оборотней, но отчего-то не сомневался, что Малфой с его средствами найдет способ подавить ежемесячное превращение в волка; нет, уродство должно быть на виду у всех, ежедневное, оно должно исказить его сущность... А главное, нужное заклинание помнил он очень смутно и не был даже уверен, что не сконструировал его только что сам, наугад, из обрывков гримуаров, что хранились у него в памяти. Меж тем, Малфой отчего-то отказался покорно ждать смерти и прилюдного издевательства. Убежать он, само собой, не мог (у двери стояло множество егерей, да и кто отпустил бы его?) — но вместо того ринулся отчаянно, лучом маги из палочки снеся решетку, что вела в отдел тайн. Дело было вот в чем: пока Волдеморт размышлял над способом казни, сам Малфой стоял безо всяких мыслей, смутно ощущая нараставшую панику. Сердце билось отчаяннее. Адреналин разливался внутри, покалывал кожу и нервы везде, от груди до кончиков пальцев. Он тоже делал выбор. Что Тёмный Лорд придумает сейчас? Что бы то ни было — конец будет унизителен и смертелен. А главное — кто знает, сможет ли он хотя бы покончить с собой, чтобы не терпеть бесконечную боль? Что, если Волдеморт лишит его разума и воли? Это было чересчур страшно. Он оглядывался по сторонам, как зверь в западне, затравленный и готовый на последний рывок. А потом сделал его. Решился, едва увидел за загородкой Арку Смерти. Ту самую, что поглотила когда-то Сириуса Блэка. И колебался он недолго, прежде чем шагнуть туда и погибнуть достойно. Но все-таки слишком долго для того, чтобы проклятие Волдеморта не смогло настичь его. И он падал в пустоту, чувствуя, как в полете трансформируется его тело, меняются чувства, мысли, само течение крови по венам, как страх позора сменяется откровенным животным ужасом, он кричал, хотя кто мог бы слышать его? Затем он упал. Удар был такой силы, что всё тело обожгло не то жаром, не то огненным холодом; он онемел от ушиба и первое время двигаться не мог — зато потом забился с самой безумной силой, лишь бы выбраться оттуда, куда попал. Темнота поглотила его, но почему-то, в насмешку надо всем не отняла его жизнь. По крайней мере, Люциус точно чувствовал, как теплится в нем жизнь, как он дышит, хоть грудь будто бы и сдавлена чем-то, в рот и глаза что-то проникало и забивалось... Неожиданно он осознал, что темная эта субстанция — вода, а сам он идет ко дну, и тогда задвигался ещё быстрее, чтобы выбраться из нее, и, едва выплыв на поверхность, долго хватал ртом воздух и не мог отдышаться и поверить тому, что жив ещё. Открыв глаза и неловко обтирая их от влаги, Люциус огляделся. Кругом стояла, и правда, темнота, но главное — он был жив! Жив! Значит, Арка не действовала — или была лишь порталом невесть куда. Да даже если и на тот свет! Как он счастлив был сейчас, оказавшись здесь в одиночестве и свободным! Кругом было темно, сам он по шею погрузился в воду, но это было вовсе не страшно — наоборот, здесь было вполне спокойно, чуть ли не уютно, и он охотно провел бы так остаток ночи. Палочки рядом не было, хуже: он не смог вызвать даже простейший беспалочковый "Люмос" — но и без этого стоило быть благодарным за спасение. Внезапно сверху пролился свет: слабый и серый, еле видный, он заставил черную гладь воды ярко бликовать. Подняв вверх лицо, Люциус увидел над головой кроны высоких деревьев, ажурный узор листвы на фоне серебристого неба и редкие и мелкие мерцающие точки звезд. Значит, он оказался в лесу, и берег явно должен быть где-то рядом. Нижняя часть тела отчего-то не слушалась, но пока что Люциус не придал этому особого значения, списав все на последствия сильного удара о гладь воды. Оттолкнувшись ото дна, он неловко проплыл вперед с десяток метров и, наткнувшись на крупный камень, омываемый со всех сторон течением этой речки, обхватил его руками, выбрался чуть повыше — да так и уснул до утра, умиротворенный и радостный.

***

Пробуждение в лучах света, пригревших поверхность камня и холодную кожу, было приятным, но только в самом начале, пока он, жмурясь и потягиваясь, приходил в себя после сна. Соскользнув в воду, Люциус ухватился рефлекторно за выступ камня ладонями и проснулся окончательно, распахнув глаза. Огляделся, рассматривая лес, окруживший его. Место выглядело глухим, хотя и живописным: к берегу метрах в пяти от его вплотную подступали заросли кустов и высокой травы, за которыми глухой стеной стояла стена из высоких древесных стволов, чаща их казалась непроглядной до темноты. Захотел было вылезти на камень и обсушиться наконец, перевел взгляд на руки и верх тела, понял, что обнажен, чему после вчерашней казни удивляться не приходилось, а затем... Затем он осознал вдруг, что нижняя часть тела непослушна. Нет, в воде все было хорошо, но едва он высунулся из темных вод до пояса, как понял, что не ощущает ног. Он испуганно подтянулся выше, как смог, перевернулся на спину и взглянул на себя: да, ног не было. Вместо них, начинаясь чуть ниже талии и от самого верха бедер, виднелось нечто сплошное, огромное, очень длинное, гладкое... Нечто такое, чем он, пытаясь по старой памяти поджать колени, взмахнул, вызвав веер брызг. Хвост. Хвост, похожий на рыбий, огромный, несусветно длинный и неловко колотящий по воде, заливая россыпью капель все кругом в то время, как Люциус Малфой никак не мог поверить в происходящее и мучительно хотел избавиться от него... Дурная шутка, наваждение, что угодно — только не это! "Всё-таки наказан!" — промелькнуло у него. Сердце упало и сжалось от ужаса. Раз за разом он оглядывал себя и не хотел верить глазам своим, но те видели одно и то же: как тело его ниже талии стало рыбьим. Руки — и те немного поменялись, гладкие и лишенные волос, с небольшими коготками на концах, ровно как у самого Волдеморта... Как тот, должно быть, смеется над ним сейчас! Гладкий хвост с двумя небольшими плавничками по бокам и плоским широким плавником на самом конце, и ничего больше. Ах нет: узкая и не слишком длинная щель несколькими дюймами ниже пупка. Значит, Тёмному Лорду недостаточно было превратить его в ундину: он ещё и сделал его самкой. Как же это было отвратительно и мерзко — очутиться в полностью чужом и чуждом ему теле! Он не взглянул на грудь — по крайней мере, та осталась плоской и вполне позволила распластаться по камню, рыдая и не скрывая больше своего горя. Кто его услышит? Соглядатаи Волдеморта, прячущиеся в густом буреломе по берегам реки? Ему было уже, в сущности, безразлично, кто может смотреть на него и смеяться — впервые в жизни. Никогда больше не выходить из воды, прятаться от людей, терпеть их насмешки, если его поймают... Никогда не вернуться к семье, или вернуться, но услышать отказ и нежелание даже видеть такого, как он. Это было горько осознавать, и ещё горше выглядела перспектива бесконечно коротать дни в этом обличье без возможности перекинуться с кем-то хоть парой слов. Люциус в эту минуту словно впервые увидел себя и всю прежнюю свою жизнь со стороны, осознавая, как часто бывал надменным, презрительным, как без конца стремился возвыситься в глазах окружающих любым путем, от обмана до лести, от предательства до взяток — а теперь выяснилось, что все это было напрасно, что все оказалось зря, и это наполняло его такой тоской по утраченному, что мало было рыдать, хотелось выть в голос, что он и делал, виском стучась об холодный камень, который царапал кожу каждый раз — но что была эта боль в сравнении с болью душевной! Лучше бы он и правда умер — или умер во второй раз, если первый всё же произошел! Так он провел не слишком много времени. В самом деле, истерика вымотала его и отняла последние силы, и он, соскользнув в очередной раз в воду, держа одну голову над её поверхностью, просто тихо лежал, всхлипывая иногда, утирая набегавшие на лицо слезы и оцарапывая себя неловко собственным коготком. Мысли бились в голове, однообразные и полные безысходности. За что? Почему? Неужели это навсегда? Кто он теперь, отверженный и изгой, который будет скрываться всю жизнь ото всех? Он даже подремал, но не слишком долго. Солнце пригревало, как-то неприятно обжигая кожу, которая и раньше была чувствительна к нему, как у всех блондинов, а теперь и вовсе без конце пересыхала, требуя от Люциуса погружаться периодически с головой: должно быть, того требовало строение ундин, — он не слишком хорошо помнил их анатомию из школьных курсов по магическим существам. Тогда он спрятался в тени, за тем же камнем — но там ему не нравилось чересчур сильное течение; только перебравшись в тихую заводь рядом, где стояла тень, а вода была спокойна и текла медленнее, он смог успокоиться и снова замереть, оплакивая своё горе и страх. И весь день провел там, свернувшись и положив голову на влажную корягу. Смотрел в никуда перед собой. Изредка порхали птицы, высунулся из подрытой в берегу норы какой-то зверек, подплывали к нему рыбы — Люциус оставался безразличен. Ночь была тревожной, почти бессонной из-за пережитого потрясения. Его трясло, хотя вода теперь в сравнении с открытым воздухом казалась уютной и теплой, точно пуховое одеяло. Неудивительно, что на следующий день он чувствовал себя полностью обессиленным. Физиология брала верх над моральными терзаниями. Во рту пересохло. Он глотнул воды, илистой, не слишком чистой, но утолившей жажду, а потом неожиданно для себя понял, что хочет есть. Совершенно мучительное чувство рези в животе и тошноты преследовало его. Хуже всего, что всякое желание закрыть глаза и отдаться течению, погрузиться в воду и тихо умереть натыкалось каждый раз на деятельное противоборство собственного тела. Мозг точно отключался от утомления — а затем Люциус приходил в себя и обнаруживал, что жует мелкую травку, или корни осоки, или толстые ножки рогоза, белые и сочные... Хуже того, совершенно инстинктивно и непреодолимо захотелось вдруг поймать лягушку, и совершенно очевидным показалось вдруг, что на вкус она отнюдь не осклизлая и пропахшая тиной и ряской, а сочная и вкусная до безумия, с нежными хрящиками и чуть солеными жидкими выпуклыми глазами... Это определенно было сущее наваждение. "Монстр, чудовище, не человек! Оно берет верх надо мной!" Спорить с этим внутренним исподволь подкравшимся желанием было так же бесполезно, как пытаться, скажем, пройтись на своих двоих, имея теперь хвост. И он не спорил больше, а просто пытался скрыть свой стыд и засунуть подальше гордость, выслеживая лягушек в мелких заводях. Ровно так же, стиснув зубы и закусив губу, он научился заплывать в дальние и глубокие места, где прятались днем крупные серебристые рыбки, замирать, а затем за секунду хватать их, чтобы вцепиться зубами и не отпускать. Собственные зубы, мелкие и острые, стали поздним, но не менее пугающим открытием и, учитывая предыдущие стадии гнева, торга и отрицания, Люциусу они показались вполне удобным инструментом для того, чтобы внушать страх речной мелюзге, над которой он ощущал себя ныне полновластным хозяином, смиряясь день ото дня с потерями и забывая о прежней жизни — потому что вспоминать о ней было слишком больно. Иногда он смотрелся в тихую гладь воды и думал даже, что стал едва ли не лучше, чем был: быть может, вода показывала его черты неверно, чуть размывая, но сам он чувствовал, как лицо стало гладким, едва не ровнее и чище, чем в юности, а черты его пусть и заострились, но по-прежнему не лишены были благородства. По крайней мере, он все еще мог насмехаться над уродством Волдеморта — хотя где тот был сейчас? За проведенное здесь, в лесной речке, время Люциус убедился, что никаких признаков ни магов, ни вообще людей здесь нет. Он даже смирился с собственным одиночеством и отнюдь не жаждал встретиться с кем-нибудь: помня собственное отвращение к оборотням и прочим, доброго отношения к себе он не ждал. У него и без того появились здесь любимые места для охоты, для тихой грусти и для спокойного сна. И он вовсе не хотел кого-то искать.