Мелюзина

Ундина грустила. Так, по крайней мере, казалось самому лесному королю. Его она, точнее, он всегда встречал — нет, нет, не радостно, для этого в нем было слишком много внутреннего достоинства и гордости — но с тайной надеждой. Ловил его руки или край длинных одежд, едва Трандуилу случалось показаться в собственной купальне. И потому каждый раз, когда он просто заходил туда охладиться после долгой скачки или утомительного приёма в тронном зале, то всегда чувствовал немой укоряющий взгляд. Мермен, конечно, ничего не просил, но всегда ждал его внимания и незаметно вздыхал, когда владыка оставлял его без своего внимания. Иногда он находил время, и Люциус довольно откидывался назад, чувствуя, как лесной король оседлал его, сам перехватывал его руку, направляя в то место, за проникновение в которое до этого готов был его искусать. Он задыхался, хватал воздух ртом, прикрывал глаза дрожащими ресницами, отдаваясь во власть наслаждения. Иногда король ограничивался рукой, иногда ложился сверху, опираясь на его грудь руками, но каждый раз это заканчивалось долгим, будто бы жалобным, но на самом деле счастливым стоном . Неистово, будто в судорогах, бил длинный хвост с перепончатым полупрозрачным плавником, сам Люциус выгибался так, что сбрасывал Трандуила с себя, но тут же снова прижимал его к себе, коротко и благодарно целовал, а иногда впивался долгим похожим на укус поцелуем в шею или в плечо, оставляя следы, происхождение которых лесному королю пришлось бы долго объяснять, — но всё это было, по мнению Трандуила, неправильно. Он считал, что для всякого существа природой предназначена своя пара и своё место в этой жизни (отнюдь не в купальнях лесного короля), и жалел мермена. Так что когда он в очередной раз, не снимая одежд, устроился на краю широкого бортика, мермен с надеждой потянулся к нему рукой, положив ее ему на колено, но тот мягко, но уверенно перехватил ее, вместо этого похлопав по месту рядом с собой. — Иди сюда. Мне нужно поговорить с тобой. Люциус, очевидно, предвидел, о чем будет разговор, покачал головой отрицательно, приник к тыльной стороне его ладони долгим поцелуем, потом с несмелой льстивой улыбкой, не раз виденной Трандуилом у провинившихся царедворцев принял ответную ласку, выразившуюся в том, что владыка заправил ему за ухо несколько выбившихся длинных прядок, и всё-таки выбрался, с трудом подтащив хвост, и сел рядом, чуть ниже. Скорбно отвернулся, затем сел боком, благородным профилем. Трандуил в ответ потянулся, дотронулся пальцами холодного плеча. — Не бойся меня. Считаешь, я хочу прогнать тебя? Люциус вздохнул. — Вы считаете, что я пользуюсь вашей добротой, владыка. — Иди поближе. Вовсе нет, — и он дотянулся до костяного гребня, а потом принялся им расчесывать Люциусу бледные до белизны волосы, влажные и длинные. — Я всего лишь считаю, что тебе и самому грустно здесь. Я слышу, как ты вздыхаешь. Люциус хотел было признаться "Только по вам, владыка!" — но Трандуил ясным взглядом всмотрелся в его лицо и не дав признаться, продолжил: — Подожди немного. Скоро наступит новый год, вместе с ним — весна, и ты будешь отпущен. Наш мермен вспомнил темную илистую воду, осклизлых лягушек, которых вновь придется ловить самому, и в ужасе отрицательно покачал головой. — Там твое место. Я мог бы велеть отправить тебя к водам Итили, где ты нашел бы путь к морю, но ты у меня, как я помню, ундина речная... Люциус замотал головой и вцепился в него, вновь не находя слов, но вовсе не желая расставаться с чистой водой и с самим Трандуилом. Тот, ощущая, как тянутся к нему руки, и видя трепещущие нетерпеливо брюшные плавники и само лицо, словно просящее о ежевечерней ласке, сделал новое заключение. — Конечно, природа требует своего. В конце концов, встречи наши приятны для тебя, но совершенно противоестественны. Может быть, тебе стоит разыскать самку твоего вида? Жаль, что ты у меня единственный из морского народа, наделенный разумом и речью, но я уверен, тебя можно будет свести с... Тут у Люциуса наконец прорезался тот самый дар голоса, и он отчаянно выкрикнул: "Нет, умоляю, владыка!" — чему Трандуил, кажется, очень удивился. Ему-то казалось, что он хочет своей ундине единственно добра, и не понимал, отчего тот противится. — Но почему? Тот сквозь вновь по привычке навернувшиеся ему на глаза слёзы возразил: — У меня были жена и сын, я рассказывал вам. Я не мермен, не ундина, я маг! Конечно, Трандуил помнил эти рассказы, но принимал их не слишком всерьез: сперва его ундина объяснялась на синдарине с трудом, а потом забылось, да и сам Люциус привык. — Отчего тогда ты не вернешь себе прежний облик? — Я уже говорил вам, что я был проклят могущественнейшим темным магом и послан сюда, и теперь пути назад мне нет. И магия моя здесь, похоже, совершенно бессильна. Он снова вздохнул, стирая остатки слёз слабости. — Ты труслив, а это низко. Не позволяй страху взять вверх над тобой. Подумай лучше, каково твоим близким без тебя? И впрямь, потерявшему жену Трандуилу было не понять, как Люциус по своей воле может отказываться от такого счастья, еще и верить какому-то темному магу-порождению тьмы в том, что он не тронет их... Король эльфов еще несколько фраз посвятил тому, чтобы объяснить ему счастье иметь семью и решительную недопустимость бросать их, да ещё и в таком самоубийственном положении. — Но прошлого не вернешь, — заключил он наконец. А всё же воин и маг все силы употребил бы на то, чтобы побороть зло, а не сбежать от него подальше. Люциус совсем опустил голову, понимая, как низко упал в его глазах. Тот милостиво вопросил: — И что же, ты не знаешь никаких заклинаний, которые могли бы вернуть тебя назад? — Их я, быть может, и знаю, но стихийная магия у меня слаба, а волшебной палочки меня лишили, а искусством изготовления не владею. Других магов, кто мог бы помочь мне, здесь нет, так что остается мне единственное — оставаться здесь. Знаю, в вашей воле презирать меня... Он опустился в воду, прячась до половины, и вновь ловил то край одежд, то руку, чтобы поцеловать ее. — Нет, нет, ты мне это брось, — освобождался он от этих знаков внимания. — Я знаю, кто сможет нам помочь. На следующий же день Люциус уже плескался в по-весеннему холодной воде, окончательно утвердившись в том, что древние легенды правдивы, и у эльфов вместо сердца камень. Правда, помимо внушения о недопустимости трусливого бегства ему была обещана и помощь в лице могущественного мага, и он уже с полчаса всматривался в полупрозрачную чащу леса, окутанного зеленоватым туманом набухавших почек. И вскоре помощь эта явилась. Но какая! Неизвестный маг был, по-видимому, совершенно безумен. Вокруг него вились птицы, бежали следом ровно такие же безумные по весне зайцы, и сам он не внушал никакого желания открывать ему постыдную тайну своего появления здесь. Но маг, назвавшийся Радагастом, был и без того обо всем подробно осведомлен — очевидно, самим владыкой Трандуилом — и сам быстро вошел в ход дела. — Палочка из можжевельника с сердцевиной из волоса единорога? Ну, единорогов у нас не водится... А можем ли мы чем-нибудь заменить его, дева моя? — Я не дева, — зло прошипел изрядно продрогший Люциус. Но заменить сердцевину палочки согласился. Конечно, та потеряла бы часть силы и подходила бы хуже, но другого выхода не было, да и потом, особенно сильным магом он никогда не был, так что с этой точки зрения было совершенно безразлично, с какой волшебной палочкой проявлять собственную бездарность. Итак, в нужное время оба мага встали друг напротив друга и начат был ритуал. Поскольку начертить магический круг на воде было совершенно невозможно, Люциуса выволокли на берег, и Радагаст некоторое время с видом жреца-друида скакал вокруг, вычерчивая окружность с могущественными знаками, чтобы перенести Люциуса прочь, тот же сжимал палочку с сердцевиной из кристалла топаза и в нужное время, слабо веря, что действия его возымеют эффект. Но всё же он представил себе получше зал магических артефактов в Министерстве Магии и взмахнул, произнеся нужные слова... И уже через полчаса осознал, каким же был идиотом, вдохновившись гневными речами короля эльфов. Сумей он тогда быть поласковее, эльфа удалось бы убедить, что назад дороги ну никак нет... Впрочем, было поздно. Он лежал, свернув хвост кольцами, в тесной высокой ванне на лапках, а напротив него стоял его старый господин, Лорд Волдеморт, обнажая в еле заметной улыбке ряд грязных коротких клыков. Люциус снова вздрогнул, чувствуя, как остатки мужества покидают его. Само собой, едва он вновь явился назад и шлепнулся на холодный каменный пол прямо под ноги ошарашенному министерскому слуге, у которого хватило ума не поднимать шума, а отправить изгнанника прямиком к Тёмному Лорду, завернув, чтобы избежать слухов, в первое попавшееся покрывало. И вот сейчас он лежал перед ним в ванной. втягивая голову в плечи и гадая, какую новую казнь тот выдумает. Палочки его тут же бесцеремонно лишили, и оставалось полагаться разве что на собственную силу, которая, правда, вряд ли спасла бы его от Круциатуса или другого мучительного заклятья. Он несмело поднял взгляд водянисто-голубых глаз на Темного Лорда, гадая, разозлен тот до крайности или просто сильно, но тот по прежнему странно улыбался. — Ты... Ты вернулся... Но как? Он подошел вплотную, проскользив по полу в своем черном балахоне, и осторожно всмотрелся в лицо Люциуса, словно помолодевшее и очистившееся, гладкое, безвозрастное. — Что там, по ту сторону? Что тебе там сказали? — Что я был малодушен, — откровенно признался Люциус. — Что я должен пройти весь путь страданий до конца... Каковые, очевидно, вашими руками сейчас и будут осуществлены. — Да, да, это правда... Трусливый, дурной слуга... Тебя надо жестоко наказать. Руки у него вздрагивали, когда он дотрагивался до него и откидывал длинные светлые волосы от лица Люциуса, заправляя за уши. Правда была лишь в том, что он смотрел — и никак не мог насмотреться и на подрагивавшие плавники, и на пораженное горем лицо, точно вернувшее себе разом и очарование юности, и память о том, как молод и полон планов в то время был сам Волдеморт... Задумка оказалась более чем удачна. — Знаю, в вашей власти выставить меня перед всеми остальными на всеобщий позор, — говорил он, не понимая, как далек от истины. Волдеморт вовсе не желал ни с кем делиться своей новой драгоценностью. — Перевернись, — вместо того тихо попросил он. Люциус перевернулся на спину, обнажая гладкую грудь и пах, прикрытый плавниками. И тоже, подобно королю эльфов, не избежал любопытства отодвинуть их, чтобы рассмотреть все, что было ниже и где начинался чешуйчатый длинный хвост. А увидев продолговатое узкое отверстие с розовинкой в продольной складке, улыбнулся хищно и вдвое шире. Люциус знал, что скоро найдет, чем его удивить. Едва тот посмеет себе зайти слишком далеко и потеряет бдительность, он затащит его к себе (лишь бы не перевернулась чугунная ванна) и придушит, затем отнимет старшую палочку... И завтра к собранию внутреннего круга выйдет новый Тёмный Лорд.