Мелюзина

Строго говоря, здесь было так тепло и спокойно, и рассеянный солнечный свет, и тихий плеск воды, и целый веер приятных запахов привели его в полусонное расслабленное состояние. Люциус готов был поддаться на ту ласку, что обещал этот вкрадчивый мягкий голос, такой низкий и с мурчащим оттенком, как будто он оказался в логове тигра, который подбирался к нему. Страх перед чем-то страшным, что, без сомнения, ожидало его, слегка покалывал, но здесь было слишком тесно, далеко от любых возможностей сбежать (вне воды он был почти неподвижен), и он с ужасом понял, что не сможет сопротивляться ему, что ни сделай он с ним. Трандуил стоял позади, опустив ладонь на его плечо и негромко уговаривал перестать дрожать — в любом случае, слова он понимал плохо, кроме самых простых, этих "прекрати" и "нечего бояться". Похоже, выхода уже не было, кроме как послушно терпеть все, что ни сделают с ним. В конце концов, разве не то же самое он терпел с Волдемортом? Так же оказался вблизи того, кто был облечен властью, так же боялся без конца попасть в немилость, так же он волен был наказать его как угодно и осуществлял свои угрозы. Он тихо вздохнул и опустил голову на руку, что лежала у него на плече. Трандуил наблюдал за своим пленником с ровно тем же вздохом. Он слишком сильно боялся его, и столько покорности и безысходности было в его глазах, и таким посеревшим от страха казалось его лицо и глаза за светлыми ресницами, что это никуда не годилось. Он, само собой, мог показать ему силой, мог ему силой показать все, что тот видеть не хотел, но король эльфов не был зверем. Ундина вызывала в нем в этот момент скорее жалость, чем восхищение; в ней оставалась лишь тень того очарования, что он испытал в первый раз, только заметив дивное существо в своем лесу. — Тебе нравится здесь? — Да, мой король. — Кажешься грустным. Что тебя пугает? Здесь плохо? — Нет, нет. Хорошо. Ваши духи... — ундина произнесла какое-то непонятное слово, которое было призвано описать их, махнула рукой, указывая на ровный ряд флаконов, похожих больше на хрустальные цветы, чем на сосуды. — Приятный запах? Какой ты любишь больше всего? Сладкий? — Раньше любил, но теперь отвык. Наверное, этот, — и он указал ему на густую и темную маслянистую жидкость. Этот запах отдавал горечью и остротой хвои, и той особой тишиной, что бывает в лесу ранним туманным утром — и, вне сомнения, сильнее всего подходил ему. — Я думал, этот, соленый и морской... — Нет, мой король. Я редко бывал на море. — Вот как? Значит, ты у меня речная ундина? — Король эльфов рассмеялся, и серебристый звенящий смех его в этот момент, и корона из изогнутых веток, и искрящиеся зеленоватые с серебром полы одежд, что делали из него духа этого леса, знающего о нем все, но никак не бессердечного и не жестокого, могли бы успокоить любого, но в лице Люциуса оставалась тень тревоги. Несколько капель масла упали в воду, делая влажную атмосферу пронизанной ароматом густого леса, на поверхности воды расплылась еле заметная пленка, и находиться здесь стало ещё привычнее, и даже атмосфера будто бы даже стала ещё чуть более тревожной. Платье в морозных узорах упало на пол, оставляя лесного короля в нижних светлых одеждах. — Почему ты боишься? Что, ты считаешь, я буду делать? — поинтересовался эльф. Он наклонился ближе к нему, и несколько длинных светлых прядей касались его плеч. — Вы можете делать что угодно. Я благодарен за все. — Нет, не так. Ты не понял. Что я собрался делать с тобой? — Вы можете взять меня силой... — Считаешь, это твой долг? И даже принадлежи ты к женскому полу, было бы мне приятно силой брать того, кто так сильно меня боится? Трандуил подумал, что ундина, как ни крути, имеет основания его бояться: в конце концов, он держал его взаперти, выловил силой, хоть и для его же блага. Кем он казался ему сейчас? Жестоким и опасным? Он хотел развеять эту иллюзию — или по крайней мере доставить своей русалке столько удовольствия, чтобы та тянулась к нему со всем желанием и безо всякого страха. Трандуил гладил его по плечам и груди, к слову говоря, совершенно плоской, хотя и гладкой и безволосой, с еле заметными провалами между ребер: ундина поддавалась его касаниям, хотя терпела скорее вынужденно, чем по желанию. Видно было, что он давно отвык от таких касаний, бесконечно один в таком чужом месте, и ему хотелось доставить это удовольствие. Он попытался начать объяснения снова, выбирая слова проще, что удавалось не всегда: — Начнем с того момента, когда ты вырвался и сбежал в последний раз. — Я не сбегал! — Спрятался от меня. Хорошо. Ты считаешь, что жестокий темный маг сделал тебя морской девой. Женского пола. Самкой. Я понятно говорю? Люциус молчал, отвернувшись. Смесь упрямства и гордости на его лице явно говорили, что он не хочет соглашаться с правдой, — и все-таки он медленно и еле заметно кивнул. — Ты изучил свое тело полностью, чтобы говорить так? — Изучил? — Касался себя? Трогал? Испытывал возбуждение? Лицо ундины перекосилось от гнева: он свел и нахмурил широкие светлые брови, сжал губы в тонкую полосу, и все лицо его говорило, что его величество Трандуил предполагает о нем низкие и совершенно недопустимые вещи. — Мне не нужно себя трогать, чтобы увидеть хвост! Я и без того с трудом научился передвигаться. Это ужасно — видеть все эти... Плавники. Это не мое тело, а чужое. Я им не владею. "Возможно, ты бы увидел еще один хвост, если бы приложил еще немного усилий?" — но его ундина непременно сочла бы это очередной насмешкой. В то же время, опровергая эти слова, стало заметно, как брюшные плавники сдвинулись, прикрывая всю нижнюю часть живота. Перепонки раздвинулись шире, полупрозрачные, растопырившиеся. Люциус перехватил рукой ладонь лесного короля, не давая касаться себя дальше, совершенно забыв про собственные коготки и оцарапав его ненароком, к счастью, неглубоко. — Не надо, — просящим и жалобным шепотом сказал он. — Ты увидишь, что ты мужчина. Даже если ты сам предлагал себя мне — у нас ничего не выйдет. — Вот как? — Откройся и прекрати царапать меня. Ты рыдаешь целыми днями: разве может стать ещё хуже, чем сейчас? Люциус не слушал его слишком внимательно. Он не верил ему и уверен был, что может, и усмехнулся тоже, хотя у него на это были свои причины: он не считал, что у них ничего не выйдет. По крайней мере, он всегда мог утащить его к себе, обвить хвостом, навалиться сверху... Ванная была неглубока, и его король бы не захлебнулся. И, так или иначе, разве покорность самки не требовала открыться, раз уж лесной король, как ему казалось, требовал близости, хоть и прятал это за какими-то возвышенными словами о том, что он покажет ему что-то особенное? Рука с тремя узорными перстнями проникла под один из плавников, вторая держала руку, прекращая попытки прикрыться и прекратить все. Под ней открылась бороздка, узкая, довольно длинная, скрывающая отверстия: подлиннее — сверху, узкое и круглое — чуть ниже. Дорожки волос не было, и кожа казалась нежной, чуть розовее, чем вокруг на хвосте. Плавники били по воде и трепетали, поднимая фонтаны брызг, мелких и невысоких для того, чтобы полностью замочить Трандуила. Ундина боялась его — или, может быть, противилась рефлекторно. Два пальца до этого долго кружили вокруг складки и отверстия, поглаживая, нажимая на них и сразу же наблюдая, как они сжимаются, чтобы вытолкнуть его. — И почему ты не веришь мне? — пробормотал Трандуил, говоря скорее с самим собой, чем со своим строптивым подопечным. — В конце концов, такая плоская грудь... Он коснулся сосков, еще не твердых, но постепенно выделившихся явно и потемневших под касаниями лесного короля. Затем тот переместил ладонь ниже, где ундина уже бестрепетно позволила дотронуться до себя. — Я не присматривался. — Ты живешь в воде. Кругом должны быть сотни твоих отражений. — Мне больно на них смотреть. — Как, раньше ты выглядел ещё лучше? Должно быть, ты был прекрасен. — М-м, нет, — признался он. — Хуже. Большие глаза, длинные ресницы... Я отношу это к превращению в самку. — Значит, сейчас ты нравишься себе больше? — Нет же, нет! Люциус не хотел попасть в очередную его ловушку, пусть и словесную, и раз за разом демонстрировал лишь собственный страх и несогласие с собственным телом. — Тебе будет приятно. Неужели ты ни разу не хотел хотя бы проверить? Не скучал по отсутствию противоположного пола? — Никого не было рядом, кроме рыб, бесконечных зарослей и речных цветов. — Значит, я стал первым, кого ты встретил? Это было почти что символично. И между тем, не прекращая ласки, Трандуил чувствовал, как складки в промежности набухают постепенно: может быть, умом ундина противилась ему, но о ее теле сказать этого было нельзя, и оно отзывалось. Голова Люциуса покоилась на бортике ванной, запрокинутая, глаза под длинными ресницами были полуприкрыты, он то закусывал губы, то натягивал маску бесстрастия, но лицо тут же кривилось от возбуждения или легкой боли, и длинный хвост на противоположном конце ванной тоже вздрагивал, растопыривая плавники. Он был почти уверен, что сейчас сможет показать ему основное доказательство, как только тот откроет глаза: наружу показался острый отросток, пока казавшийся коротким; ему еще предстояло увеличиться в длине и продемонстрировать себя во всей красе. Он даже задумался на секунду, не простимулировать ли этот процесс ртом, а потом, освободившись от нижней сорочки, опустился в ванную и оседлал свою русалку. Вода плескалась у самых бортиков, чуть не переливаясь через край, заливая весь пол купальни. И когда Люциус через приоткрытые глаза увидел, как склоняется над ним красивое лицо лесного короля, и мягкие губы целуют его там, где он сильнее всего ненавидел себя до этого, превращая боль в удовольствие, то наконец отдался ему безо всякого страха. Трандуил ладонью обхватил его основание, помогая извлечь его из складок промежности, где член прятался до этого. Он дразнил его, то сжимал легонько, то проходился по всей длине, языком массируя отверстие на конце, то приотпускал, удовлетворенно наблюдая, как ундина тут же тянется за новой порцией ласки. Скоро член стал явно слишком велик для того, чтобы вместиться в его рот полностью, достигая чуть ли не фута в длину, и Трандуил поцеловал его в последний раз, поднимаясь. Когда он оторвался от него, то услышал разочарованный стон. — Не прекращай... Прошу тебя. — Ты слишком огромный. Голубые глаза, замутненные от желания, открылись шире, затем опустились к низу собственного живота, — и он, похоже, не находил слов. — Надеюсь, такое доказательство достаточно убедительно? — поинтересовался лесной король. Он готовился встать и выйти из ванной, но очень скоро отказался в воде на лопатках, лежащим рядом с ним. Ундина возвышалась над ним, прижимая его ко дну. — Ты не можешь оставить меня снова в одиночестве. Я не могу... Это больно. — Ты справишься со своим желанием. Отпусти меня! Надеюсь, не надо показывать тебе, как удовлетворить себя руками? Судя по помрачневшему лицу ундины, предложение самому довершить начатое не вызвало в нем особого отклика. Эльф дергался, пытаясь выбраться из-под него, но не мог: ундина была слишком тяжела, и один только хвост казался ему длиннее и массивнее всего собственного тела. В этот момент Трандуил точно так же понял, что означает страх перед тем, кто имеет власть над тобой. — Нет, нет! Чего ты от меня хочешь? Вжимавшееся в его собственное тело тридцатисантиметровое копье с острым концом не оставляло много простора для толкований. Очевидно, подразнить ундину и бросить было дурной затеей — тем более, самца. Тем более, такого огромного. "Он же порвет меня!", — пронеслось в голове у него. К нему подступала паника, заставляя задыхаться, и он вдохнул глубоко несколько раз, заставляя себя вернуться к спокойствию и вернуть себе господствующее положение. Он оседлал его сверху. — Мне будет слишком больно. Ты же не хочешь плавать в ванной, полной чужой крови? Ладони ундины, прохладные, точно такими же хищно-ласковыми и удерживающими движениями прошлись по его спину и опустились на талию, заставляя прижаться к себе. — Нет, — прошептал одними губами тот. — Возможно... Ты впустишь меня в себя? Сможем кончить оба. Он завладел флаконом с маслом раньше, чем тот успел возразить. — Мои размеры скромнее, и я не поврежу ничего. Не сжимайся. Расслабься. Ладонь снова сжалась вокруг его члена, но одновременно с ней два пальца проникли в анус. Это был обман, которым впору было возмутиться, но желание кончить сейчас, во что бы то ни стало, и освободиться от сжигающего его желания было сильнее — и Люциус снова отдался и доверился эльфу, прошептав только напоследок о том, что он обхитрил его снова. Тот что-то говорил, убеждал — это было неважно. Он согласился с ним в любом случае, и покорно старался раскрыться навстречу тому, кто сидел на нем верхом. Ощущать в себе чужой член было ему не впервой: в Азкабане он терпел еще и не такие унижения со стороны остальных заключенных, но сейчас это оказалось совершенно не больно, и он даже и не ощутил момента, когда три пальца, сложенных вместе, сменились членом. Чувство переполненности и тяжести быстро сменилось острой и яркой вспышкой удовольствия. Трандуил приник к нему, и каждый его толчок был равно болезненным и возбуждающим. Ещё сильнее нравились ему ладони лесного короля на собственном члене и то, как он помогал ему кончить одновременно с собой. Тела их скользили в воде, но Люциус удерживал его на себе, не давая ни отдалиться ни на секунду, ни соскользнуть, заставляя вжиматься сильнее. Отпустил его только тогда, когда понял, что тот кончил в него, и как внутри растекается чужое семя, теплое и горячее в контрасте с его собственным вечно прохладным телом. Но после и ему стало так жарко, что бледный лоб покрылся испариной, и он понял, что уже готов кончить; мимолетная мысль о том, что сейчас придется плавать в воде рядом с серебристым озерцом собственной спермы, исчезла, как только головки члена коснулись все те же мягкие губы, аккуратно собирая все до самой последней белой капли. — Я сладкий? — спросил он хрипло. — Скорее, соленый, — ответил ему эльф сквозь еле слышный смех. — Но вкус, без сомнения, совершенно особенный. Он лег рядом с ним, опустив голову Люциусу на грудь. Длинные белые волосы расплывались по воде, путаясь в плавниках. — Коварная морская дева, — заключил он. — Не дева. — Слышал бы ты себя полчаса назад.