Геометрия Трех Углов

Ну же! Еще чуть-чуть! Мышцы напряжены до предела, неподвижная поза успела изрядно приесться за те долгие 20 минут, что он просидел в засаде, но расслабляться все еще рано – крупная килограммовая самка поббера деловито скачет по промозглым скользким камням, а Ревенант, преследующий ее уже добрых два дня, застыл подле, с транквилизаторной винтовкой в руках. Секунда – в воздухе свистит невзрачное светло-серое оперение дротика, и зверек, звонко попискивая, несется прочь. Рёва – следом, разминая затекшие плечи. Наконец-то. Целых ДВА ДНЯ не мог попасть в шуструю трусливую животинку, хотя обычно справлялся за несколько часов выжидания. Мать бы заставила его раз сто перепройти испытание на меткость. А потом и сама бы лично погоняла его по симулякруму. Через пару десятков метров лапки у нее начинают заплетаться, и пушистый зверек уже неуклюже катится по склону, ноги выше головы, и подоспевший Тенно едва успевает схватиться цепкими пальцами за побберов хвост, пока отливающая бирюзой шерстка не скрылась в черноте расщелины. Однако сам чуть не поскальзывается, рискуя провалиться глубоко под землю. Оливковые бусинки глаз, кажется, смотрят на него с ехидным упреком. — Чо смотришь, хвостатая? Ты мне, между прочим, уже дважды жизнью обязана, — театрально негодует он, попутно вызывая коллекционера. Пузатый дрон уносит зверька, Биз скупо благодарит его за помощь, а на душе — словно какую-то очень старую, пыльную пластинку проигрывают раз за разом по кругу. Но это не ебет ни его, ни кого-либо из того небольшого цветастого заведения, что располагается на верхних уровнях Фортуны, под самым потолком, увешанным кабелями и полуразобранными ретрансляторами. Потому он скромно располагается со стаканчиком ядренной кислотно-фиолетовой жидкости за столиком в углу, и, закинув ноги в черных К-ботах с толстой подошвой на стол, наблюдает за посетителями из темноты. Юркие, с тонкими и даже почти хлипкими эндо-скелетами, рабочие-должники Солярис снуют туда-сюда по заведению. Видимо, официанты. Не обошлось и без Тенно в сием калоритном месте, и через пару минут блаженного одиночества к нему на колено бесцеремонно подсаживается молодая девушка с яркой ало-красной копной вьющихся волос по пояс, и обворажительно улыбается, стреляя такими же алыми глазками. Кажется, от того количества туши, что она вылила на ресницы, они не то, что кажутся длиннее, но словно и вправду выросли сантиметра на три, а вишневая помада слишком сильно контрастирует с бледной кожей. — Здравствуй, Кимочка... — приторно-сладким, томным голосом тянет мадам, а Ким на удивление равнодушно отмечает, что сидеть, ощущая грудью ее обширные достоинства, мягко говоря, неудобно. — Тебя только не хватало, Иллай, — почти не зло огрызается он в ответ, но прогонять назойливую Сарину с излюбленного места – у него на коленях – даже не пытается. Не поможет. — Конечно, не хватало! Кто, кроме меня, сможет скрасить твое одиночество, Кимочка? Ты только позови, и я вся твоя. Вся-вся! — бессовестно прижимаясь к нему, наивно похлопывая вычурными веерами ресниц, лепечет аловолосая. Ким даже не удивлен. Так было полгода назад, так будет полгода спустя. Для всех. К их столику подходят еще трое. Неизменная компания. Сара, ее младший братец и Алан. Первая гневно воззревает на развернувшуюся перед ней картину, во взгляде прямым текстом читается ревность. Артур тоже хмурит светлые бровки, но на открытое проявление эмоций не решается. Ким лишь хмыкает в ответ мыслям о застенчивости паренька. Алан как всегда окидывает равнодушным взглядом окружение, а затем снова возвращается взглядом к глазам Кима. В серой голубизне – колючее безразличие. Ким мысленно пофыркивает от смеха на слове "голубизна", отчего и наяву уголки его губ нервно подрагивают. Чтобы Сара не ревновала, ее бесцеремонно усаживают Киму на второе колено. Та округляет глаза, и начинает светиться как гирлянда: то ярко краснеет, то резко бледнеет каждый раз, когда рука Кима для удобства позы ложится ей на бедро, талию или плечо. Сам Ким этого не замечает: привык к развязности с этой озорницей-Иллай, которая сама почти силком обнимала себя его руками, подныривала под ладонь, всячески ластилась и садилась ему на колени, как сейчас. Парни рассаживаются по диванчикам напротив этой "семейной идиллии", как окрестил происходящее проходивший мимо Биз. Что только тут забыл? После еще нескольких стаканов энергонапитка, или "моторного масла", как его называют местные, и пары часов светских бесед, все разбредаются по номерам, предварительно забронированным. Порядком подпьяневший Ким шлепает до своего, и, стаскивая по дороге плотный белоснежный комбинезон с зелено-лазурными вставками, с тяжелым страдальческим стоном заваливается на широкую кровать. В жопу эту благотворительность. Выкупаешь, выкупаешь, а эти лодыри все равно умудряются влезать в долги, да еще какие. Финансов Ревенанта – грозы чертовых Тералистов – и то не хватает на запланированный минимум – 30 дел в 10 земных дней. Вот и приходится подрабатывать у Биза – самую грязную работу брать. Никогда не любил рыбалку, сколько бы отец не настаивал на полезности данного занятия. А всех ведь все равно не выкупить. Разберут на органы и конечности бедных. Зато контроль популяции – вон, Солярис какие дружные, за еду-территорию не воюют, даже революцию планируют. Вывод: не все в мире плохо, что не хорошо. Хватит делить мир на "хорошо" и "плохо", нет их уже. Со времен Орокин нет. А может, и не было никогда. От мыслей его отрывает робкий стук в железную панель двери...