I
3 ноября 2018 г., 22:16
Ваня находит маленькую бархатную коробочку совершенно случайно. Нет, правда, случайно. Он до этих полок даже не может без стула добраться, да и хранящиеся там шмотки ему даром не сдались. Как и самому Рудбою, если честно. Склад одежды, которая покупалась за пиздец сколько денег, так что выкинуть ее жалко, а носить уже никак: из моды она, блядь, вышла. И Светло, в общем-то, туда и заглядывал от силы пару раз, но Рудбой позвонил, попросил срочно поискать его любимую толстовку, в кармане которой остался какой-то важный номер, записанный на салфетке. Ваня перерыл полдома, но нихуяшечки не нашел, поэтому от безнадеги и полез на эти самые полки. Толстовки там, естественно не нашлось, но зато нашлось кое-что очень… волнующее.
Сообщение “ТЫ ЕЕ ТОЧНО НЕ БРАЛ С СОБОЙ?” так и висит без ответа.
Первая мысль, конечно же, что лезть в коробочку нельзя. Ну, неэтично, все дела. Нужно доверять друг другу, а не рыться в вещах, но блядь. Ваня уже и так доверяет Рудбою свою жопу во всех возможных смыслах, куда уж больше? Вторая мысль – пугающая. А вдруг там пирсинг? Для сосков или пупка, или для каких-нибудь еще более интимных мест? С Рудбоя станется подарить что-то такое, что сожрет весь Ванин мозг, заронит зерно сомнений и приведет неизвестно к чему. А вот третья мысль заставляет забыть обо всех этических спорах с самим собой. Представить, что в красивой темно-синей коробочке лежит какая-то ювелирка в подарок, сережки, подвеска или колечко, – просто. Красивая штучка для какой-нибудь красивой девочки, с которой Рудбой мутит за Ваниной спиной. Не то чтобы у Светло есть хоть малейшие основания подозревать что-то подобное, нет. Но многолетние сомнения в собственной привлекательности в кармашек не спрячешь.
Пальцы действуют сами собой. Крышка тугая, но после определенного усилия открывается плавно, с тихим хлопком. Ваня зажмуривается сначала зачем-то. Боится смотреть. На белой атласной подушечке лежит действительно ювелирка. Кольца, две штуки. Обычные, без камней и каких-то наворотов. Белое золото, наверное, вряд ли серебро. Хотя из Светло так себе специалист. Одно чуть больше, другое меньше, но Ваня в жизни не видел в окружении Рудбоя красивых девочек с такими крупными пальцами. Он трогает то, которое поменьше, осторожно, только подушечкой. Проводит по широкому ободку. И улыбается, как полный идиот. Какие, в жопу, девочки. Это же Рудбой. Который прямолинейный и откровенный, даже слишком, честный и… обожающий Ваню. Заботливый, ласковый Рудбой, который, уехав меньше, чем на неделю, в Москву, уже заебал смсками, звонками, голосовыми сообщениями. Не заебал, конечно, но этого Ваня никогда ему не скажет. А то расслабится еще.
Наверное, мерить случайно найденное кольцо – особенно такое – как-то неправильно, если не сказать хуево с его стороны. Но Ваня не умеет отказывать себе, просто не умеет. Прохладный металл легко скользит по коже. Кольцо садится как влитое. Ну конечно. Это же Рудбой. Который знает о Ване больше, чем он сам о себе знает. Внимательный и продумывающий все-все нюансы. Да. Рудбой. Самый охуенный мужик во вселенной, который за какие-то несуществующие заслуги достался Ване Светло.
Ебааааать. Кольцо. Обручальное кольцо идеального размера (и идеальное по внешнему виду, конечно же, кто бы сомневался), а второе такое же – для Рудбоя. Это же типа… типа у них все серьезно, да??? Ваня хочет себя вести самым что ни на есть идиотским образом. Пищать. Звонить Славе и хвастаться. Пилить сторис в инсту с фоткой пальца с колечком. Тискать Гришу и заставлять его радоваться. И слать Рудбою гневные сообщения, мол, какого хуя ты мне его до сих пор не отдал. Вместо этого он просто отправляет еще одну смс. Ничего такого, обычное сердечко. Просто так. Потому что может. А потом снова переводит взгляд на свою правую руку, вертит ей в разные стороны так, что блики красиво играют по круглым бочкам украшения. Охуеть.
Собственная реакция… удивляет. Он всегда считал, что все эти загоны со свадьбами, обменом клятвами, пьянками на семьдесят шесть малознакомых человек – пережиток прошлого. Ну да, можно расписаться, особенно если дети в планах есть, да, потом тусануть хорошей компанией, но не более. Впрочем, и сейчас мысли о самой церемонии вызывают скорее чувство неловкости. Ваня прекрасно понимает, где живет, и что тетенька за сорок с монументальной прической и в костюме какого-нибудь горчичного цвета их не распишет в любом случае. Да и не нужно им это, в общем-то! Но. От одной мысли, что Рудбой купил кольца, затапливает таким охуенным чувством, что словами его описать невозможно. Они никогда это не обсуждали, но для Рудбоя всякие традиции вроде как важны, и после первого неудавшегося брака он своим дамам ничего такого не дарил. А Ване… Ну, технически, конечно, тоже пока не подарил. Но хотел же. Хочет. Чтобы у них все было правильно, серьезно. Чтобы было какое-то подтверждение, пусть и не штамп в паспорте. И кольца почему-то сейчас кажутся куда более весомым символом.
Это пугает. Ваня соврет, если скажет, что нет. Еще как пугает. Но волнует сильнее. Будоражит и щекочет все-все клеточки. Заставляет широко улыбаться и чувствовать себя счастливым. И любимым, да.
Рудбой и так делает для него дохуя хорошего, балует, терпит все загоны, но вот это кольцо на пальце говорит еще и о том, что Ваню он принимает, ценит и любит такого, какой есть. Хочет видеть рядом как можно дольше и иметь на него, на Ваню, права. Как же охуенно, а.
Наверное, кольцо нужно снять и положить на место, убрать коробочку на полку, сделать вид, что ничего не находил. И ждать. Ага. И накручивать себе пиздец в голове, колупать Рудбою мозг по всяким тупым поводам, ссориться и все портить. Неа, Ваня это уже проходил. Если Рудбой все еще не показал кольца, то причина у этого только одна: он боится реакции. Не уверен, что Светло оценит, ответит согласием или как там это все должно выглядеть. Потому что вот такой вот Ваня утырок, не умеющий показывать свои чувства. Потому что подъебнуть Рудбоя по поводу новой стрижки – это легко, а сказать “ты самое лучшее, что есть в моей жизни” – нихуя.
Он не снимет кольцо. Ни за что. И до возвращения Рудбоя к концу недели домой, он придумает что-нибудь такое, что заменит им и роспись в ЗАГСе, и свидетельство о браке, и тусево с друзьями. Что-нибудь такое, значимое и сокровенное, что останется только между ними.
Оставшиеся дни до приезда Рудбоя заняты подготовкой. Ваня, прекрасно зная свое распиздяйство, составляет подробный список, с пунктами и подпунктами. Самое сложное – решиться. И на это уходят почти сутки. Он привык уже, что все “эксперименты” проходят исключительно при участии Рудбоя, и ввязываться во что-то такое без его ласковой, но уверенной поддержки откровенно стремно. В какой-то момент Ваня приходит чуть ли не в бешенство, так он злится на себя за трусость и малодушие. Потому что можно сколько угодно ломаться в постели и играть в невинность, но себе-то врать нахуя? Это часть его жизни, его личности. Ну так уж сложилось, хули делать.
План – охуенный. Пожалуй, лучший, какой можно вообще придумать. От одних мыслей о реакции Рудбоя в животе становится горячо. А вот от мыслей о собственной реакции… совсем хорошо. Даже от одной идеи предвкушение расползается по всему телу, щекам становится жарко, а во рту сухо. Обычно дорожку от стыдливого желания до согласия и принятия Ваня проходит с Рудбоем рядом, его внимательным взглядом, заботливыми руками, мягкими подколками. Сейчас это личная битва. Ваня сам себя ставит перед выбором: или устраивай, блядь, свадьбу, или снимай кольцо. Кольцо снимать не хочется совсем. Он уже сроднился с ним, сросся еще за первые секунды, и есть в этом что-то от Толкина, потому что украшение хочется трогать, гладить, проверять, не пропало ли куда. Этап “моя прелесть” пока не наступил, но что-то подсказывает: и до него недалеко.
Когда Ваня запускает браузер на компе Рудбоя, он все еще сомневается. Когда открывает список закладок, сомневается еще сильнее. Когда кликает мышкой по названию нужного магазина, ждет инфаркта, инсульта или какого-нибудь паралича, потому что сердце стучит, как чокнутое, а пот чуть ли не градом по лбу течет. Ваня тонет в ассортименте сразу же, зарывается в какие-то акции и распродажи, плутает в предложениях и заманчивых баннерах. Он точно знает, что ему нужно, не совсем уверен в деталях, но в целом – да, знает, но вот как это откопать во всем этом порочном великолепии, – хуй пойми. Вот поэтому такими вещами у них занимается Рудбой: он умудряется за пятнадцать минут выбрать все нужное, а потом вручить это Светло на следующий день в красивеньком пакете.
Даже найдя необходимый раздел, Ваня теряется. Решает сначала определиться с основной деталью, а уже от нее плясать дальше. Но даже в заданных рамках его штормит от “хочу вот это все” до “в этой ебанине я буду выглядеть как дебил” и обратно. Несколько раз он порывается закрыть страничку к чертовой матери, но все же “хочу” пересиливает. Сужает выбор до двух вариантов, но даже так остановиться на чем-то конкретном, нереально. Один из них сдержанный, почти привычный, а вот второй… Вызывающе девчачий, слишком пышный и легкомысленный, но бляяяяяядь. Представить себя во всех этих складках – невозможно, но даже от одной только фотки на сайте Ваню просто коротит. Это, наверное, полный край – заводиться, разглядывая товары в интернет-магазине, но факт остается фактом.
Возможно, он так бы и не решился на что-то, но в этот момент звонит Рудбой. Просто так, без повода, потому что соскучился, а ебучие московские пробки навевают тоску. Ваню отпускает сразу же, как он слышит родной голос. Он стекает по креслу, кликает мышкой, не давая себе шанса передумать. Переходит по связанным товарам и рекомендациям. Да, это тоже нужно. Наверное, М-ку. И это. И вот такую штуку обязательно. Традиция же.
Под неспешный разговор Ваня закидывает в корзину шесть позиций, подтверждает оплату при получении и адрес доставки, указанный в профиле, только номер телефона меняет на свой. Рудбой жалуется на то, как сложно ему засыпать в тишине, Ваня обещает скинуть новых Гришиных фото, как только договорят, и записать сотку голосовых сообщений. Они болтают еще минут десять, но открытая страница заказа отвлекает, не дает сосредоточиться, постоянно сбивает с мыслей. Пиликает смс, и Светло отодвигает трубку от уха, ведет пальцем по оповещалке. “Ваш заказ подтвержден. Доставка завтра с 12 до 14”. Блядь. Дыхание сбивается. Рудбой что-то спрашивает, и Ване перед ним немножечко стыдно.
– Прости, я прослушал.
– Эй. Все хорошо?
– Угу. – С Рудбоем сейчас сложно разговаривать. Хочется его рядом, чтобы подошел со спины, привычно провел ладонями по напряженным плечам, погладил по затылку и поцеловал местечко под ухом. Успокоил и взял всю ответственность на себя. – Скучаю просто.
– Да? И я. Ты там дрочишь, что ли? – Рудбой смеется, но не обидно, а ласково так, понимающе. – Могу поддержать, но только словесно.
– Вот всегда так. Только слов от тебя и дождешься.
– Не уверен, что вернусь к тебе до конца недели, если решу передернуть посреди Садового. Но можем рискнуть.
– Да иди ты.
Они еще какое-то время разговаривают, ржут над какой-то ерундой, потом прощаются, потому что Рудбой доезжает до нужного места. Когда Ваня вешает трубку, он некоторое время тупо пялится на все еще открытую страницу, цепляется взглядом за кнопку “отменить заказ”, но все-таки закрывает браузер и выключает комп. Все. Хватит мяться.
Идея подрочить, конечно, интересная, но он сейчас в таком раздрае, что старательно не замечает своего возбуждения. Еще раз внимательно разглядывает кольцо, гладит по ободку, крутит на пальце туда-обратно. Врать себе иногда здорово, но именно в этот момент не хочется. Для Рудбоя и банальный ужин дома, с пивком и в спортивных штанах, будет подходящим моментом для обмена кольцами. Он все равно обрадуется и оценит, даже если это не будет обставлено как нечто особенное. То, что Ваня задумал, это не только и не сколько для Рудбоя, сколько для него самого. Принять себя окончательно, смириться с тем, что да, женское белье, юбки, чулочки и прочая красота, цепляют и заводят. И осознать, что со всем этим багажом он все равно остается мужиком, которого любит другой мужик. Пиздатый, самый-самый лучший мужик, с которым не страшно быть собой, пусть иногда и с затянутыми капроном коленками. А еще очень хочется удивить, поразить Рудбоя. Доказать, что выбрал он Ваню не зря.
Сука. Это будут очень долгие трое суток.
С каждой минутой Ваня психует все сильнее. Его почти мутит от волнения, но при этом он – совершенно дичайшим образом – возбужден. До такой степени, что соображает с трудом. Рудбой отзвонился час назад, что подъезжает к Питеру и скоро будет дома. А у Вани мысли забиты кое-чем, так что он даже не в состоянии сообразить, сколько времени остается на окончательную подготовку. Он беспокойно мельтешит по дому, проверяет шампанское и коробочку с кольцами. Проходит на кухню, чуть-чуть тискает Гришу, уговаривает его вести себя хорошо и не мешаться под ногами, обещает вкусняшек в награду.
Напоследок Ваня заглядывает в шкаф и придирчиво рассматривает упакованную в плотный целлофан одежду, хочет убедиться, что ничего не потерялось, что все детали на месте. Перевешивает пакет с вещами в ванную, старательно прячет под полотенцами и своим халатом. Рассматривает долго, с разных сторон. Чтобы точно ничего не торчало, чтобы нельзя было случайно увидеть. Мандраж такой сладкий и такой раздражающий, что Ваня почти решается налить себе хотя бы рюмку коньяка, но в последний момент передумывает. Нахуй. Бухая невеста – свадьбе пизда.
Рудбой с порога кричит “Вань, я дома”, и Светло чуть ли не подкидывает. Ждал, готовился, настраивался, а все равно оказывается не готов. На ватных ногах идет в прихожую, буквально падает в крепкое объятие. От Рудбоя знакомо пахнет любимой туалетной водой, куревом, чуть-чуть дорогой и морозным воздухом. Он целует Ваню, лезет холодными руками под одежду и бормочет, как сильно соскучился. Светло хочется поддаться, расслабиться, но вместо этого он выворачивается и помогает снять куртку. Старается не замечать обиженно поджатых губ Рудбоя и его недовольства, мягко подталкивает в ванную, “мыть руки с дороги”. Если Ваня не решится сделать все сегодня, то не решится уже никогда.
Он старается вести себя как обычно. Но, наверное, прокалывается. Рудбой ходит за ним по дому хвостом, хмурится, настороженно и недовольно, и, кажется, начинает что-то подозревать.
– Ванечка, а у тебя все хорошо? Мне стоит обыскать квартиру, позаглядывать под кровать и в шкафы?
– Не стоит. – Ваня нервно смеется, мягко касается Рудбоя поцелуем и пытается улыбнуться. – Я в ванную, ладно? Быстро.
– Ну блядь. А потом никак? – Светло ненавидит себя за разочарование в чужом голосе и поджатые губы. – Я соскучился.
– Десять минут.
Когда Рудбой раздраженно выдыхает, отстраняется и идет к компу, Ваня почти готов все свернуть. Забить на подготовку, сказать, что пошутил, полезть обниматься. Но напоминает себе, почему и зачем так поступает.
В ванной Ваня выкручивает воду на полную, чтобы шум заглушал все возможные звуки. Включает только холодную: чтобы зеркало не запотело. Пусть небольшое, не слишком удобное, но оно пригодится.
Когда он достает с вешалки пакет, руки почти не дрожат. Только в животе приятно тянет, да пульс подскакивает. Раскладывает вещи на большом полотенце, чтобы не оставить зацепок какой-нибудь ерундой, раскиданной по стиралке. Все тряпочки легкие, светлые, красивые. Ваня глаз от них оторвать не может, пока стаскивает майку и штаны. Боится, что моргнет, а все это великолепие растает. Или, скорей, его решимость рассыплется на крупинки.
На пол кидает мягкий коврик, специально купил позавчера, потому что старый уже весь потертый и жестковатый. Голым ступням приятно, но Ваня знает, что в капроне будет еще лучше. Потому что всегда. Рецепторы работают каким-то своим особым образом, кожа становится чувствительней и нежней. И ступни, и пятки, и пальцы, и щиколотки, и колени. И бедра – определенно. Необъяснимая, но проверенная херня.
Вроде же и продумал все заранее, что в какой последовательности надевать, но Ваня все равно теряется. Потому что голову уже отключает. Хочется быстрей, скорей все это на себя натянуть, но и спешить нельзя. Никак нельзя. Все тонкое, совсем непрочное. Дернешь слишком сильно – и пиздец.
Он начинает с самого, пожалуй, неинтересного. Топ, майка, хуй пойми, как правильно называется. В общем, штука на тонких бретельках из белого гладкого материала. Он до сих пор не до конца уверен, что она нужна, но сомневаться себе уже не разрешает. Топ не длинный, заканчивается чуть ниже пупка, и Ваня был очень, очень неправ, считая, что он “самый неинтересный”. Ткань совсем непривычная, глянцевая и прохладная. Она проезжается по груди, приятно скользит по соскам. Сдержать пораженный выдох не получается. Ваня смотрит на себя в зеркало, расправляет лямки на плечах. На левой есть небольшой залом, наверное, от утюга остался или лежало неудачно, но он почти незаметный, не портит. Тонкие бретельки смотрятся странно, как и кружевная оторочка по верху, но… Ване нравится. И что плечи все равно выглядят широкими, и что шея кажется длинней, да и цвет определенно идет. Да. Он старается не думать сейчас о своих ощущениях, о том, как ткань холодит, например, концентрируется на внешнем виде. До дрожи в пальцах хочется чуть оттянуть кружевной верх, а еще лучше – сжать соски, прямо так, через гладкий материал. Но не разрешает себе. Помнет и все испортит. Это для Рудбоя. Пусть он мнет, оставляет складки и заломы, да хоть рвет.
Ване кажется, что в ванной с каждой секундой воздуха остается все меньше, потому что дышать сложно. Он заставляет себя собраться. Рудбой. Он сидит там один, дуется скорее всего, обижается и не знает, что его ждет.
Следующими Ваня берет трусики. Тоже белые, конечно же. Не слишком плотные, мягкие, с кружевными вставками и оборкой по краю, почти такой же, как на майке. И с маленькой шнуровкой, блядь, в стратегическом месте. Лицо у Вани горит так, будто кипятком плеснули, но он тянет на себя тонкую ленточку, выдергивая ее совсем. Не пригодится. Он сегодня и так будет упакован в кучу обертки, пусть Рудбой со шнурками в другой раз возится.
Пусть Ваня и мерил уже некоторые вещи, когда только получил заказ, но не все. Вот трусики – нет, не мерил. А, видимо, стоило. Потому что сейчас… слишком. Они легко скользят по бедрам, но плотно садятся на заднице, ощущаются охуеть как приятно. Здорово давят на член, уже совсем не расслабленный, а прилично напряженный. Место шнуровки идет не от крестца, а ниже. Продуманно так, в самый, сука, раз. Ваня не выдерживает. Утыкается горящим лицом в ладони и тихо стонет. Даже смешно, как мало ему нужно, чтобы завестись и потерять остатки сдержанности. В нем что-то словно ломается, заставляет чувствовать себя красивым и желанным. Он хочет сейчас, чтобы Рудбой был рядом, совсем рядом. А еще лучше – там, внутри. Оставив на нем белье. Потому что так члену будет тесно, неудобно, остро. Блядь. Он еще даже половину шмоток не надел, а уже все мозги потерял. Рука непроизвольно скользит к паху, Ваня просто поделать с собой ничего не может. Он не гладит себя, только проверяет, как сидит, ага. Врет сам себе. Бьет током от всего. От того, как непривычно гладкий, почти полностью безволосый лобок ощущается через белье. От того, какой классный и приятный на ощупь этот полупрозрачный материал. Ваня проходит по члену и яйцам совсем легким движением, не доверяя себе. Заводит руку назад. Ведет по кружеву на ягодицах, спотыкается пальцами о край выреза. И забывает, что нужно дышать. Скользнуть бы глубже, надавить, хотя бы немножко. Не входя глубоко. Это так просто сейчас, так нужно. Но Ваня справляется. Сжав зубы, справляется. Заставляет себя убрать руку.
Чулки даются немного легче. Почти привычно собираются гармошкой, раскатываются по пальцам, тянутся через косточку щиколотки. То, как ноги, гладкие, только сегодня избавленные от волос, ощущаются в тонком белом нейлоне, голову все равно кружит. Ваня дышит широко раскрытым ртом, старается не отвлекаться. Хотя хочется. Очень. Провести раскрытыми ладонями, огладить по всей длине, пощупать. Он переступает затянутыми в чулки стопами по коврику, проводит по мягкой поверхности пальцами. И покрывается мурашками. Соглашается сам с собой: действительно, в капроне приятней. В тысячу раз приятней. Сегодня чулки на широкой кружевной резинке, не с поясом. Ваня так до конца и не научился с ним справляться. Резинка плотно охватывает бедро, чуть давит, но это только добавляет очередных сумасшедших ощущений.
Ване уже кажется, что он торчит тут часы, сутки, недели, но, если верить часам на телефоне, прошло только девять минут. Рудбой, наверное, совсем расстраивается. Надо торопиться, хотя в глубине души Светло уверен, что никакие ссоры и скандалы им сегодня не грозят. Все будет охуенно.
Тонкий атласный чокер с гипюровой оторочкой Ваня не заказывал, его вложили в качестве подарка. Наверное, за баснословную стоимость всего остального. Ну и хорошо, лишним не будет. Это, пожалуй, самая безопасная деталь из всего наряда, но возится Ваня с ней все равно долго. Пуговки мелкие, выскальзывают из дрожащих пальцев, и в какой-то момент хочется уже плюнуть на него, убрать обратно в пакет. Но Ваня смотрит на себя в зеркало и шумно выдыхает. Даже хреново закрепленный чокер смотрится охуенно. Застегивайся, сука.
Магазину респект. За то, что вся эта еботня подходит друг к другу идеально. Это для Вани белый – он и в Питере, и в Хабаровске белый, а вот для Рудбоя наверняка существует сотня разновидностей, молочный, белоснежный, еще какой-нибудь. Эстет же. Вот сейчас, разглядывая себя в зеркале, Ване видно, что даже оттенки тканей на топе, белье и чокере совпадают идеально. И трусики с резинкой чулок как будто сделаны из одного отреза.
Прежде чем продолжить, Ваня открывает коробочку с кольцами. Улыбается сам себе и понимает, как хочется поскорей снова занять тяжелым ободком палец. Снял каких-то два часа назад, чтобы не пропалиться перед Рудбоем раньше времени, а сейчас уже хочет кольцо обратно. Что он там говорил про “мою прелесть”?
Юбка, выбранная первой из всей одежды, тогда, под разговор с Рудбоем, с огромным трудом и внутренними спорами, Ваню завораживает. Легкая, пышная, кокетливая. Присборенная на поясе, без застежек, совсем короткая, задницу толком не прикрывает и не доходит до резинки чулок. Она, наверное, слегка вульгарная, слишком легкомысленная и мало напоминает свадебный наряд. Но и из Вани так себе невеста. Все, что они пробовали с Рудбоем раньше, было более нейтральным, спокойным. Без оборок и пышных складок. Потому что Ваня шарахался от всего “слишком бабского”. Боялся попробовать, боялся за свою мужественность, что ли. Прекрасно понимал, что Рудбой не откажется, нет, видел и по подпискам в инсте, да и в целом все его вкусы успел изучить. Сейчас, расправляя слои легкой полупрозрачной ткани, он понимает, что ему не то что нормально. Ему пиздато. Никакого дискомфорта. Стыд – да, все еще есть, сидит где-то внутри и плещет румянцем на щеки. Но он не перебивает восторга и возбуждения, не мешает чувствовать себя мужиком, похуй, что в юбке и в кружевном белье.
Ваню ведет. Бьет под дых возбуждением, нетерпением. Всей ситуацией в целом. Кольцами на подушечке и Рудбоем за стенкой. Он понимает, что держаться становится все тяжелей, что вот-вот сорвется, не доделает все задуманное. Коротко сжимает себя через пышное облако юбки, стонет сквозь зубы и отдергивает руку. Еще чуть-чуть. Еще совсем чуть-чуть.
С фатой все сложно. Ваня пробовал, мерил ее, и в тот раз она держалась нормально, но сейчас ничего не выходит. Короткая, не доходящая даже до плеч, почти невесомая материя цепляется на волосы с помощью нескольких зажимов, но они упрямо не хотят держаться. Ваня уже злится, матерится себе под нос, но потом выдыхает и уговаривает себя успокоиться, взять в руки. На сайте были и венки на голову, и какие-то тиары, что ли, куча всякого. Но он как-то сразу решил, что фате быть. И не ошибся. Фата смотрится забавно и игриво. Она контрастирует с темными волосами, добавляет какую-то завершенность образу. И Ваня почти чувствует себя настоящей, пусть и очень спорной, невестой. Еще раз проверяет зажимы, трясет головой, чтобы убедиться, крепко ли сидит. И тихо смеется своему отражению. Это все очень странно.
Последняя оставшаяся деталь – подвязка. Странного вида резинка, собранная из кружева. Бесполезная штука, потому что чулки и так держатся отлично. Но это традиция, блядь. Надевается подвязка легко, чуть перекрывает верхнее кружево чулка на левой ноге. Светло даже погуглил, на какое бедро она идет, да. Бросать им с Рудбоем ее все равно некому, а вот стаскивать вещицу зубами с бедра в первую брачную ночь – это да, эта идея Ване очень нравится. Похуй, что полпятого вечера на часах.
Он рассматривает себя в зеркале, последний раз поправляет челку и фату, расправляет юбку и удобней укладывает так и не опавший член в трусиках. Заставляет себя дышать. Выключает воду, открывает замок на двери и только потом забирает коробочку с кольцами. Чуть не забывает плотную полосу ткани, но в последний момент забирает и ее.
В прихожей зеркало в полный рост. И Ваня наталкивается на свое отражение, рассматривает себя от кончиков волос в обрамлении легкой фаты до затянутых капроном пальцев ног. Ему не смешно, не неловко. Это странно, да, капельку дико. Но это он. По-своему красивый, с длинными ногами и плотными бедрами, охваченными кружевными резинками. В фривольной коротюсенькой юбке, толком ничего не скрывающей. В строгом, по сравнению с юбкой, топе. В фате и чокере. И с кольцами в коробочке. Их с Рудбоем кольцами.
***
Ваня приближается тихо, хотя Рудбой сидит в наушниках, все равно не услышит. Тишину комнаты нарушает только стук клавиш. Сердце колотится так, что вот-вот проломит грудную клетку, а по позвоночнику, пояснице, лопаткам бегут мурашки, оставляя щекотную волну. Ваня убирает кольца на тумбочку у постели, а сам подходит к Рудбою со спины, тянет наушники с головы и наклоняется к самому уху. – На паузу поставь. И не оборачивайся. – Блядь, что за фокусы, Вань? То игноришь, когда я… – Светло не дает сказать. Перебивает. – Пожалуйста. Рудбой расслабляет напряженные плечи, недовольно откладывает наушники. Он не оборачивается, и Ваня наклоняется ниже, коротко целует его в щеку. Тянет с него футболку, отбрасывает ее на стол, а потом накидывает Рудбою на глаза повязку. Затягивает узел. – Эй? – Это ненадолго. Не туго? Только не подглядывай. Они смешно двигаются к кровати. Рудбой спотыкается, а Ваня старательно пытается не выдать себя раньше времени, не дотронуться какой-нибудь компрометирующей деталью. Когда добираются до постели, а Рудбой укладывается, он почти стягивает повязку, задевая ее подушкой, но сам поправляет, видимо, приняв Ванины правила игры. И бедра послушно приподнимает, когда Ваня тянет его штаны с бельем вниз. Только хмыкает понимающе. Во рту пересыхает. Рудбой, красивый такой, большой, с татухами этими своими варварскими и непонятными. С длиннющими ногами и расслабленным крупным членом, лежащем на бедре. Его Рудбой, целиком и полностью его. Ваня берет коробочку с кольцами, открывает ее заранее, чтобы потом не возиться. Садится сначала просто на кровать, а потом все же не выдерживает, забирается на Рудбоя верхом, седлает бедра. Тот выдыхает сразу громко, дергается. Чувствует обнаженной кожей чулки. И белье, наверное, тоже. – Бляяяя. – Он тянется руками, вслепую гладит Ваню по коленям, но не поднимается выше. Сжимает, проводит сильными пальцами по чашечкам. Чуть щекотно, приятно. – Что там у тебя? Я смотреть хочу. – Значит, смотри. – Ставит коробочку Рудбою на живот, открытой стороной к лицу. Вот сейчас – страшно. Волнительно и чуть тревожно. Первая реакция самая искренняя. – Можешь снимать. Это красиво. То, как Рудбоя скручивает за секунды, сразу, как вышибает из него воздух и затапливает эмоциями. Как он мечется взглядом, не зная, куда смотреть в первую очередь. И глаза его тут же перестают быть светлыми, становятся темными и чуточку жуткими. Он подается ближе, собирается привстать, а потом, замечая кольца, резко падает обратно. Ваня достает нужное, большее кольцо не глядя, на ощупь. Научился различать их за несколько дней. Тянет ладонь Рудбоя на себя. Ту, которая сжимала его левое колено. Кольцо чуть цепляется за выступающий сустав, не хочет проскальзывать. Не придумав ничего лучше, Ваня облизывает нужный палец, размашисто, мокро, задевая прохладный ободок. Рудбой смотрит так, что все внутренности сплетаются в плотный клубок и исполняют какой-то сумасшедший танец. Под его взглядом волнения заканчиваются, превращаются в чистое концентрированное счастье. Вкусное, колючее, как шампанское. Когда кольцо опускается до конца, Ваня расплывается в широкой улыбке. Просто не может удержаться. Немного ерзает, усаживается поудобней и кивает на коробочку. – Я свое тоже хочу. Наденешь? – Вааааань… – Рудбоя руки совершенно не слушаются, а голос его звучит ласково-ласково. Он вдруг так неприкрыто, сильно нервничает, волнуется по-настоящему. Пытается не показывать, как это все трогает, но получается у него не очень. Ваня вытягивает правую руку вперед, растопырив пальцы. Даже потряхивает от нетерпения. Он хочет свое кольцо. Пиздец как хочет. – Ванечка. Они переплетаются пальцами, теми, что с кольцами, просто молча рассматривают их какое-то время. Зависают, застревают в этой секунде без возможности выбраться. Их личное, сокровенное, дорогое. Важней, чем любое свидетельство и формальные, никому не нужные “согласен”. Рудбой сейчас весь какой-то уязвимый, трогательный. Откровенный. А у Вани сердце щемит. От того, как здорово быть влюбленным. Чуточку зависимым. От того, как не представляет уже другой жизни, без Рудбоя, пусть не всегда простого и понятного, но замечательного и просто невероятного. Все эти чувства: привязанность, нежность, любовь, – переполняют, требуют выхода. И кажется, что, если срочно не сделать хоть чего-нибудь, то можно просто взорваться. – Раз мы покончили с официальной частью, предлагаю перейти к празднованию. – Голос дрожит, но сейчас за это вообще не стыдно. Сейчас это правильно. А потом Ваня взглядом цепляется за торчащий из-под подушки кусок ткани и чертыхается. Ну вот. Знал же, по-любому что-то забудет. Вытягивает галстук, накидывает его Рудбою на шею и чуть затягивает, оставляя свободно болтаться. – Вот теперь точно все, с официозом – все. – Серьезно? Слизерин? – Я не виноват, что в семье нет других галстуков. Слово “семья” кружит голову. И, похоже, не одному Ване. Рудбой отмирает, тянет его на себя. Целует жадно, вылизывает, прикусывает губы. Он что-то шепчет почти безостановочно, гладит по ногам, бедрам. Одну руку уводит выше, сминает юбку, не заныривая под нее. Еще выше, на поясницу, лопатки, шею. – Какой же ты у меня… – Рудбой гладит уже по щекам, поправляет фату, смеется Ване прямо в губы. – Сумасшедший. И красивый. Ты хоть знаешь, какой ты для меня красивый? В ответ Ваня может только мотать головой и улыбаться глупо-глупо. Кольцо Рудбоя касается щеки, чуть холодит, напоминает, что да, блядь, они это сделали. Только что. – Шампанское сейчас принесу. Надо же отметить. Он выворачивается, пытается встать, но Рудбой ловит его, мешает. Лезет наглыми руками, хватает за бедра, сжимает сильно. Многообещающе. – Нахуй шампанское. Сюда иди. – Веди себя хорошо! – Ваня притворно возмущается, но даже на два шага до спрятанного на балконе бухла отойти сейчас сложно. Убирать шампанское в холодильник на кухне Светло не решился: соваться в таком виде к закрытому там Грише все-таки совесть не позволила. Идет к двери балкона, специально покачивая бедрами. Юбка щекотно колышется, задевая ягодицы. Ваня чувствует, ощущает на себе пристальный взгляд Рудбоя, и заводится так сильно, что ноги с трудом переставляет. Мыслишка, что действительно, нахуй это самое шампанское, появляется, но он ее прогоняет. Ничего, пара минут ожидания еще никого не убивала. Прохладный воздух остужает горящее лицо, но ненадолго. Ровно до того момента, пока Ваня не натыкается на жадный взгляд Рудбоя, возвращаясь в комнату. Сразу хочется сдаться на милость и предоставить полный карт-бланш. Но сдерживаться пока удается. Ваня идет медленно, не торопясь. Останавливается у компьютерного стола, ставит на него бутылку, а сам чуть наклоняется, поправляет чулок, демонстрируя подвязку. Рудбой с кровати сдавленно матерится и чуть ли не скулит. – Ванечка, ты думаешь, я железный, да? Я очень, очень хочу вести себя хорошо, но ты, блядь, доиграешься сейчас. – Серьезно? Пять минут, как кольцами обменялись, а уже угрозы пошли. Не ходите девки замуж. – Ваня старательно поправляет юбку, немного крутится на месте, но все же забирает бутылку и идет к кровати. – И что же ты мне сделаешь? Останавливается вплотную, упирается коленями в матрас. Рудбой как-то молниеносно оказывается рядом. Трогает пышные оборки юбки, задевает пальцами подвязку. Другой рукой проводит Ване по животу, сминает топ, и тут же ведет ею выше. Сжимает легонько сосок через гладкую ткань. Затем другой, уже сильнее. Потом придвигается еще ближе, щекотно дышит в пупок, коротко лижет. – Все, что захочешь, сделаю. Все ощущения выкручены на максимум. Кажется, что нервных окончаний в теле стало в десятки, сотни раз больше. Что даже те места, которые раньше не отзывались, теперь горят от малейшего прикосновения. Под темным поплывшим от желания взглядом Рудбоя Ваня теряет малейшую волю. Пытается стоять прямо. Пробует открыть шампанское, хотя руки не слушаются, и поддеть проволочку удается не сразу. Пробка слетает с громким хлопком. Пены не слишком много, но она все равно льется через край, на юбку, топ и чуть-чуть на Рудбоя. Первые несколько глотков Ваня делает сам. Пузырьки щекочут нос, холодный напиток приятно охлаждает, смачивает пересохшее горло. Следующий глоток уже делает не для себя. Набирает шампанское в рот, наклоняется к Рудбою, целует. Тот понимает без слов, послушно открывается, жадно сглатывает, но все равно большая часть льется мимо. Они пьют так еще несколько раз, пока у Вани не начинает шуметь в голове. Вряд ли от алкоголя. Пока отставляет бутылку на пол, Рудбой достает смазку и пару резинок. Ваня, сомневаясь буквально пару секунд, сгребает презервативы обратно в тумбочку. Он старается игнорировать свои снова заалевшие щеки и уши, но вот немой вопрос Рудбоя не замечать не получается. – Что? – Он пытается делать вид, что ничего такого не происходит. Что событие рядовое. Что вообще день сегодня простой и ничем не выделяющийся. Каждый день у них такой. – Ты же сам пару недель назад сказал, что чистый по всем статьям, даже справку показывал. Я – тоже. Рудбой просто откидывается на спину. Одну руку кладет под голову. Вторую ведет вниз, сжимает в кулаке стояк. Не двигает ладонью, только держит. Убирает сразу же, стонет сквозь зубы. И глаз с Вани не сводит. Безумных, с поплывшим широким зрачком. – Ты меня сегодня решил прикончить? – А что, ты против? – Ваня забирается на кровать, но не приближается. Только кладет ладонь Рудбою на колено. У того стоит уже хорошо так, крепко. И Ваня облизывается против воли. – Ты не слишком устал, как думаешь? – Смотря для чего. Если для пиздежа, то очень устал. – У Рудбоя бедра подрагивают. Это не только видно, но и чувствуется под ладонью, скользящей вверх. Мышцы под Ваниными прикосновениями словно каменеют, а голос у Рудбоя срывается. – Котик, ты можешь перестать издеваться? У меня яйца сейчас лопнут. – Не лопнут, не волнуйся. Ваня так и остается чуть сбоку, но двигается, чтобы оказаться ближе. Сначала целует Рудбоя, отпуская себя, забываясь и теряя контроль, но все же находит в себе силы отстраниться. Опускается ниже. Наматывает галстук на кулак, несильно, просто пробуя. Выпускает. Влажно проводит языком по соскам, потом по забитому животу, вылизывает буквы, иногда задевая пупок. Он чувствует, как Рудбой гладит его по ступням, лодыжкам, немного щекотно, но от легкой ласки – мурашки по всему телу. Ваня все еще чувствует свое возбуждение, члену тесно и неудобно в узком белье, но это отступает на второй план. Сейчас хочется делать хорошо. Ну и пользоваться тем, что мозги и все сомнения берут выходной, отдавая власть инстинктам и желаниям. Спускается еще чуть ниже, сначала просто выдыхает, потом проводит языком на пробу. Самым кончиком, потом смелее, больше. Добавляя слюны. Ловит сознанием довольный стон Рудбоя, двигается уже уверенней. Сам не знает, откуда и почему эти проблемы, но раньше с отсосом не особо складывалось, не получалось и все. Сейчас Ваня просто хочет. По-настоящему хочет. Сделать нормальный, полноценный минет. Чтобы Рудбой не деликатничал и не давал заднюю, как только заметит малейший дискомфорт. Чтобы слюна текла по подбородку, а челюсть ныла. Чтобы горьковатый, насыщенный привкус спермы ощущался на языке еще долго, не смывался никаким шампанским. Даже от мыслей ведет. От чужих прикосновений, все более жадных и наглых, – ведет еще сильнее. Ваня оглядывается через плечо, смотрит на Рудбоя затуманенным взглядом. Вот даже сейчас, голый, потный, растрепанный, со стеклянными от возбуждения глазами, – красивый, сука. – Я собираюсь тебе отсосать. Нормально отсосать. Не останавливай меня, усек? – А отвлекать тебя можно? – Рудбой уводит одну ладонь выше, до самого верха чулок, забирается пальцами под резинку.. Чуть приспускает подвязку, но сразу возвращает ее на место. – Ну попробуй. Но тогда за результат я не отвечаю. Увлекает, затягивает неожиданно быстро. Поза не слишком удобная. Одна рука, которой Ваня упирается в постель, быстро затекает. Вторая, пальцами которой он поглаживает Рудбоя по потяжелевшим яйцам, – тоже почти сразу устает. Фата все время лезет в лицо, мешает и отвлекает. Но ощущение теплого, крепкого члена на языке и под губами, все компенсирует. Рудбой хрипло постанывает почти безостановочно, уже не гладит Ванины ноги, а крепко сжимает, на грани приятной боли. Взять слишком глубоко не получается, но Ваня расслабляется всеми силами, опускается так низко, как только может. Пока пытается отдышаться, мягко лижет головку, собирая мутные капли. Проходится языком по всему стволу до самых яиц. Там – тоже мокрые, размашистые движения, иногда совсем легкие, невесомые. Иногда – почти укусы. Колени устают, и Ваня немного меняет положение, снова закидывая чертову фату назад, разворачивается ногами в сторону изголовья. От громкого стона Рудбоя он сам почти готов кончить. И только потом вспоминает, осознает до конца, как сейчас выглядит сзади. Пальцы Рудбоя почти сразу ложатся на украшенные кружевом ягодицы. Через секунду ныряют еще ниже. Ваня забывает вдруг и об отсосе, и обо всех своих планах. Только чувствует тепло чужого прикосновения в паре сантиметров от того места, где оно нужней всего. Рудбой, сука, не делает ничего. Лишь продолжает выдыхать с громкими всхлипами и кружит по тонкой ткани трусиков, не дотрагиваясь до голой кожи. Не поддаться сейчас назад на пальцы – героический подвиг. Ваня заставляет себя, снова обхватывает влажную солоноватую головку губами. И протестующее стонет прямо так, с занятым ртом, потому что пальцы теперь пропадают даже с ягодиц. Он последний раз проводит языком, выпускает член изо рта. Сжимает зубами чувствительную кожу на бедре, пока легонько, только намекая. Зализывает. Снова кусает, уже сильнее. Ждет. И все равно оказывается не готов. Первое касание вышибает дух и пускает раскаленную лаву по венам. Рудбой проводит чуть влажным пальцем, не от смазки, скорей от слюны. Кружит, не касаясь входа, не доходя каких-то миллиметров. Дразнит, сука. Ваня прогибает спину чуть сильней, подается назад и сжимает зубы уже по-настоящему, прикусывает кожу всерьез. В ответ Рудбой только тихо довольно смеется. Но водит все так же, мягко, рядом. Не там и не достаточно. Добавляет другие пальцы. Они поддевают края отверстия бывшей шнуровки, оттягивают. Но почти не трогают кожу. У Вани от желания перед глазами все скачет. Он шумно дышит, забывая обо всем на долгие секунды. Ему сейчас нужно хоть что-то. Подхватывает член губами, насаживается одним движением. Так, что головка упирается и мешает дышать. Двигает головой, не выпуская до конца, скользит по всему стволу губами. Возвращается, опять насаживается с влажным, неприличным звуком. Рудбой дергается всем телом, протяжно стонет. И сдается. Он не входит пальцами, только гладит. Потирает, надавливает, не проникая глубже. Второй рукой ведет Ване между ног, пробегает ладонью по яйцам. Затем – дальше, выше до пережатого члена. Дразняще, медленно проводит по всей длине через тонкую ткань белья. И только потом толкается пальцем, надавливает. Входит совсем чуть-чуть, но сейчас и от этого жаркая волна по всему телу. У Вани колени разъезжаются, в голове пусто-пусто. Он утыкается лбом Рудбою в бедро, пытается хоть чуть-чуть привести дыхание в порядок. Не выходит. Позволяет себе раствориться в ощущениях, в невесомых касаниях на затянутом в кружево члене, в удовольствии от пальцев, медленно растягивающих вход. Рудбой толкается уже двумя, без четкого ритма. Просто глубоко вставляет, до самых костяшек, потом выходит иногда совсем, кружит по мышцам легкими движениями. Снова резко внутрь. Или замирая, входя только одной фалангой. Это сводит с ума. Этого мало. И слишком много – тоже. Ваня опять касается горячей бархатистой головки. Но только кончиком языка, водит легко, не пропуская глубже. Рудбой что-то говорит, но из-за шума в голове, из-за стука в висках ничего не разобрать. Любое движение внутри, глубже, сильнее – и Ваня в ответ насаживается ртом на член. Как только пальцы замирают или выскальзывают – отстраняется тоже. Они находят общий ритм не сразу. Рудбой все пытается дразнить, меняет скорость и силу, но бедра у него уже дрожат крупной дрожью, живот поджимается. Он трахает Ваню пальцами размашисто, входя по самые костяшки. Хорошо так, правильно. Удерживаться в том же положении становится все сложнее, но хочется, чертовски хочется довести задуманное до конца. Уже и челюсть болит, и слюна по подбородку. Но Ваня знает, что осталось немного. Не меняет ритм. Поглаживает поджавшиеся яйца. Насаживается так, что горло перехватывает спазмом. Приподнимается, только чтобы сделать вздох, повторяет движение. Уже даже пальцы Рудбоя, там, глубоко внутри, не так важны. Собственные ощущения сейчас смазанные, второстепенные. Хватку в своих волосах Ваня почти не чувствует, так, замечает краем сознания. Ему плевать, хочет ли Рудбой отодвинуть его или наоборот. Только прерывается на пару секунд, чтобы глотнуть воздуха, быстро облизывает текущую головку. Помогает ладонью, проводит сильно от верха до самого основания. И буквально надевается ртом. Одним резким, быстрым движением. Давится немного, захлебывается собственным стоном и чужой спермой. Потому что пальцы въезжают внутрь, уже не разобрать, сколько именно. Они глубоко, очень, блядь, глубоко. Проезжаются по нервным окончаниям, тянут мышцы на грани боли. Охуенно. Ваню ломает собственным возбуждением. Он сам снимается с пальцев, хотя хочется обратного. Больше, грубее, сильнее и глубже. Мягко целует расписанный татухами дрожащий живот, подбирает языком пару белесых капель. Горло чуть саднит, а в голове пусто-пусто. Легко. Ваня знает, что это не последний раз. Теперь – нет. Теперь – он распробовал. Рудбой пытается привстать, но вид у него совершенно, абсолютно беспомощный. Обдолбанный. Охуенный вид, правда. Ваня переступает затекшими коленями, разгибается, упираясь в постель уже обеими руками. И ложится под теплый, родной бок. Рудбой что-то шепчет, сразу прижимает к себе. Шевелится вяло, тяжело, но Ванин рот вылизывает жадно, глубоко проникая языком. Собирая остатки собственного вкуса. И с каждой секундой расслабленности в его движениях все меньше. Уже и наглые руки повсюду. Задирают юбку, трогают бедра, слегка надавленные чулками. Гладят живот, выкручивают соски. У Вани больше нет ни сил, ни желания вести, навязывать свои правила. Он подставляется, раскрывается. И только бесстыже разводит ноги шире. – Все, наигрался? – Рудбой нависает сверху, накрывает всем собой. Смотрит с легкой насмешкой и обещанием. А еще с похотью – яркой, неприкрытой. Вкусной. Такой, от которой сердце сбивается с ритма и проваливается куда-то в желудок. Он скользит раскрытыми губами Ване по щеке, подбородку. Тянет зубами за чокер, на секунду чуть пережимая шею и мешая дышать. Потом поднимается. Чтобы опять – глаза в глаза. – Теперь моя очередь. Ваня зажмуривается на секунду, хрипло стонет, но послушно кивает. И соглашается на все. Рудбой целует неспешно, вдумчиво. Поправляет фату так, чтобы она закрывала Ване большую часть лица. Рассматривает результат с улыбкой. Через легкую белую ткань видно, как сквозь туман, но Ваня замечает и нежность в любимых глазах, и неприкрытое обожание. Восхищение, в котором приятно плавиться и растворяться. Наверное, есть что-то дурное, неправильное в том, как легко Ване отдавать контроль над собой и своим телом другому человеку, но сейчас – плевать. На все плевать. У Рудбоя нет проблем с обнаженкой. Совсем. Он сверкает голой задницей, наклоняясь за шампанским к другой стороне кровати, и не думает прикрываться. Ваня завидует этой самоуверенности. Чуть-чуть, самую малость. На предложение алкоголя отрицательно мотает головой, но пьющего Рудбоя рассматривает с жадным удовольствием. Как капли текут мимо рта, бегут по подбородку, шее и теряются где-то на цепи наручников и окончательно тают, не дойдя до острого серпа месяца. Вроде не первый день вместе, а до сих пор – дух захватывает. Не верится, что Ваня имеет право на это все. На длинный торс со странным гербом и широкие плечи. На руки, такие пестрые от рисунков, такие сильные и ласковые. На поясницу с глупой бабочкой. На всего Рудбоя целиком. Тело звенит в нетерпении, скучает по касаниям. Не хочет больше ждать. Ваня ведет правой ногой, дотрагивается кончиками пальцев до чужого бедра. Аккуратно, легко, только привлекая внимание. Но Рудбою хватает. Он тут же забывает о шампанском и, кажется, обо всем мире тоже. Сначала просто проводит ладонью по гладкому капрону. Потом двигается ближе и сгибает Ванину ногу в колене, поднимает. Рассматривает внимательно, жадно. Фиксирует в каком-то нужном для себя положении. И вдруг размашисто, мокро проводит языком. По пятке, стопе, пальцам. И лодыжку вылизывает. Смыкает зубы на косточке, но легко, не больно. Ваня перестает существовать. Он не чувствует больше ни одной клетки своего тела, ни одной мышцы. Кроме ноющего, требующего внимания члена. Но знает, что торопить Рудбоя не будет. Бессмысленно. Ему-то спешить некуда. Он-то, сволочь, уже кончил. У него-то яйца не пережаты узеньким бельем в кружевах. Да и самому Ване – что уж там – интересно, куда все это приведет. Волнительно. Чулки давно уже перестали быть чем-то неизведанным, тайным, но по-прежнему воспринимаются остро и ярко. Так же, как и в первый раз. Прикосновения Рудбоя через нейлон все еще будоражат, заводят. Щекочут не только кожу и рецепторы, но и отзываются приятным тягучим томлением внутри. Вроде Рудбой и не делает ничего такого, даже выше колен не поднимается. Просто гладит, облизывает, оставляя мокрые следы. Иногда проводит с усилием, чуть ли не царапая через тонкий материал. Вдумчиво изучает одну ногу, другую, беззастенчиво рассматривает, словно видит впервые. Но и на Ванино лицо взгляды кидает часто-часто. Как будто спросить что-то хочет, но не решается. Но потом все же спрашивает: – А волосы быстро отрастут? – Волосы? – Ваня вдруг заливается румянцем. Так, что и грудь, и шея краснеют. Пытается сжать ноги, инстинктивно, на автомате. Нервно облизывается. И не хочет отвечать. – Понятия не имею. – Да? – Рудбой мягко смеется. Не дает свести ноги. Он быстро заглядывает Ване под юбку, улыбается. Потом опускает подол и аккуратно его расправляет, целомудренно прикрывая пах. От этого его сдержанного любопытства сквозь землю провалиться хочется. – И чем ты так? – Чем я только… – Ваня не выдерживает, прикрывает горящее лицо рукой, сминая фату. Она вряд ли прячет хоть что-то, румянец или стыдливо бегающие глаза. Слишком прозрачная, легкая. – Лааааадно. Разберемся потом. – Ваня не видит, но чувствует. Как Рудбой снова приподнимает его ноги, обе сразу, как гладит-вылизывает-кусает теперь уже коленки, как пытается поймать зубами легкий материал. Как трется мягкой щетиной. Не смотреть оказывается слишком сложно. Ваня сдается. Убирает от лица руку. Он хочет видеть. – Если что, потом вместе что-то придумаем. Охуенно ведь. Гладенько все… Вместе. Пожалуй, единственное, что имеет для них значение. Хочешь трахаться в юбке? Ладно. Решил чулки нацепить и член в женское белье запихнуть? Вообще отлично. Надумал ноги и лобок от волос избавить? Охуенно же! Гладенько, блядь. Он, может, и хочет злиться на то, как Рудбой просто и легко принимает то, на что у самого Вани уходят километры нервов и часы истеричных сомнений, но не может. Потому что вместе же. Любое сумасшествие – вместе. Ваня заставляет себя расслабиться, и это удается на удивление легко. Укладывается головой на подушку удобней. Позволяет Рудбою снова широко развести ему ноги. Мурашки от откровенной раскрытой позы бегут по позвонкам, шее. По всему телу. Ваня сильно, почти до боли закусывает губу, чтобы не начать ныть. Не торопить, не подгонять. Хотя и ждать с каждым мгновением становится все сложней. Рудбой вдруг оставляет широко разведенные ноги в покое. Нависает над Ваней. Заслоняет все собой, все окружающее пространство. И тянет фату вверх, медленно-медленно, как будто распаковывая долгожданный подарок. Закидывает ее дальше, на волосы, к оставшейся сзади части. И целует. Не напористо, нежно. Но так, что у Вани последние мысли улетучиваются. Он цепляется за широкие плечи, как за последнюю связь с реальностью. Натыкается пальцами на галстук, о котором уже успел забыть. Снова наматывает его на кулак, чуть тянет. И Рудбой отстраняется, последний раз коротко целует. И смотрит так наивно, якобы непонимающе. Хотя тут же расплывается в хищной довольной улыбке. Все он прекрасно понимает. Знает, как у Вани горит, дрожит все тело. Как его ломает от желания и от необходимости чего-то большего, чем поцелуи. Какими бы охуенными они ни были. Галстук выскальзывает из ослабших пальцев сам собой. Рудбою не нужно подсказывать, чтобы он превратил Ваню в один сплошной оголенный нерв. Он прекрасно знает, как надавить и где погладить. Знает, что правый сосок у Вани почему-то чувствительней и что даже от легкого дразнящего поглаживания по нему почти подбрасывает. А вот с левым обращается грубей – сжимает зубы прямо так, через скользкую материю, тянет немного, отпускает, зализывает быстрыми движениями, опять кусает. Под бесцеремонными руками и губами Рудбоя даже прохладная ткань майки чувствуется раскаленной, обжигает кожу, и Ваня не может, не может больше быть тихим. Он шумно отзывается на каждое движение, на каждый укус и поцелуй. И бедрами подается, пытается потереться хоть немного – тоже. Рудбой последний раз выкручивает левый сосок, потом растирает его вроде бы и мягко, но это ощущается как пытка. Правого касается мокрым долгим поцелуем, оставляя влажный след на топе. И спускается ниже. По бедрам и ногам он только проходится быстрыми движениями, проводит кончиками пальцев. А сам принимается за живот. Щекотно вылизывает, дышит. Пытается отвлечь, наверное, но все Ванины мысли только о том, как легко сейчас надавить Рудбою на затылок, ткнуть его лицом в ворох легкой ткани юбки. А лучше – под него. Туда, где нужней. Но Ваня только комкает в руках простынь, захлебываясь возбуждением. Он ждет, что Рудбой после живота скользнет ниже, что сделает хоть что-то, переходящее за грань одуряющих ласк, но ошибается. Тот снова двигается наверх, теперь уже к плечам, минуя соски. Тянет зубами невесомые бретельки топа, убирая их с ключиц, одну за другой. Ваня не чувствует ни губ, ни языка на коже, только горячее дыхание. Пока Рудбой не доходит своими не-касаниями до шеи. Он оставляет поцелуи прямо через чокер, сильные, болезненные. Такие, от которых на Ваниной чувствительной коже через пару часов проступают черные, яркие следы. А потом Рудбой снова делает эту штуку. Зажимает зубами полоску ткани. Неширокую, но достаточную, чтобы шею ощутимо сдавило. Ваня всхлипывает, теряя последние запасы кислорода, и Рудбой тут же отпускает чокер, оставляет несколько жалящих поцелуев на адамовом яблоке, еще ниже, на ключицах. Потом быстро, вскользь касается губами Ваниных губ. Не успокаивая уже, наоборот. Дразня, обещая. Ваня больше не может. Он хватает Рудбоя за волосы, сжимает в кулаке, наверняка больно, заставляя на себя посмотреть. Голос подводит, буквы не хотят складываться в слова. – Хватит. – Что хватит, Вань? – Блядь. Ты знаешь, что. Давай уже. У Рудбоя влажная от пота челка, а на виске быстро бьется жилка. И губы красные, чуть припухшие. Еще бы. Он сейчас так не похож на того надежного уютного чувака, с которым Ваня живет, что даже немного страшно. Но этот страх – всего лишь одна тонкая, вкусная нота. Важная, но далеко не единственная. Рудбой не считает, что “хватит”. Это видно в его черных шальных глазах, слышно в его сбитом неровном дыхании. – Посмотри на себя, Ванечка. – Сейчас Рудбой не касается. Но его слов и без прикосновений достаточно, чтобы живот у Вани скрутило сладкой судорогой. – Ты нарядился так для меня, охуенно нарядился, знаешь ведь. Ты приготовил мне такой сюрприз. Ножки побрил или что ты там с ними делал. Сделал мне хорошо. И убрал резинки, чтобы я трахнул тебя без всего лишнего. Чтобы я кончил в тебя, правда? – Хриплый шепот вводит в транс. Рудбой, наверное, ждет какого-то ответа, но Ваня перестает соображать окончательно. Отдельные слова цепляют что-то внутри так сильно, что скулить хочется. Сил хватает только на короткий кивок. – Ты надел на нас кольца. И ждал, что я тебя быстренько выебу и оставлю в покое? Серьезно? Вместо ответа Ваня просто мотает головой. Ему кажется, что он кончит прямо сейчас. Просто от грязных откровенных фраз. От взгляда, полного обещаний и чувственных угроз. От того, как Рудбой собственнически и нагло оценивает весь его внешний вид и состояние. И от того, насколько он прав. Поздно разыгрывать невинность, которой в Ване нет, да и не было никогда. Он разжимает кулак, выпускает волосы Рудбоя, ведет пальцами ему по лицу. Оглаживает дуги бровей, щеки с аккуратной щетиной. Трогает губы, такие выматывающе нежные, пусть чуть шершавые на ощупь и все в мелких трещинках. И вечно пахнущие табаком. Охуенные губы, да. Рудбой довольно улыбается, послушно приоткрывает рот. Вылизывает Ванины пальцы, щедро смачивая их слюной и иногда сжимая зубы. Ваня смотрит заворожено, не в состоянии перестать. Напоследок Рудбой мягко целует в ладонь, ласково так, совсем нежно. Удивительно контрастно с тем, что вытворяет его правая рука, забираясь, наконец, под юбку. Он смотрит Ване прямо в глаза, когда проводит ладонью по его ягодице. Когда проскальзывает пальцами под трусики, останавливается, не дойдя каких-то пару сантиметров. Рудбой сам тихо стонет, но не ведет их дальше, просто мнет, сжимает, гладит. Белье сковывает его руку, неудобно, места для нормальных движений не хватает, и Ваня ждет, затаив дыхание. Ждет, что терпение Рудбоя закончится прямо сейчас. И разочарованно стонет, когда ладонь исчезает с задницы. Еще и трусики поправляет, блядь. Только когда Рудбой отстраняется напрочь, Ваня чувствует, понимает, как у него напряжены бедра. Как сам он ждет, готовится, что вот сейчас – точно все. Как хочет ощутить внутри себя хоть что-нибудь, хоть кончики пальцев, пусть скованные и ограниченные бельем, похуй. Он почти плачет, когда Рудбой поднимается, тянется опять за шампанским и жадно пьет. В этот раз Ваня не отказывается. Отпивает тоже. Не заботится больше о красоте и о том, как выглядит. Просто обхватывает губами горлышко бутылки, поднесенной Рудбоем, глотает, не чувствуя вкуса и градуса. Точка невозврата пройдена. Ему неважно уже, что шампанское льется мимо рта и пачкает подушку. Неважно, на месте ли фата и не сползли ли чулки, не выглядит ли он глупо в слишком пышной юбке. Все его мысли превращаются в навязчивое “не могу больше, сделай же хоть что-то”. Стопа в чулке скользит хорошо, легко. Ваня ведет ею Рудбою сначала по колену, которым тот упирается в постель. Выше, на бедро. Не ждет, пока тот отставит шампанское на постель, похуй уже. Гладит навязчиво, с усилием. Пытается добраться до паха, но Рудбой, сука, перехватывает. Убирает-таки бутылку и только потом, сам, потирается. Член у него уже снова стоит, пачкает белый капрон вязкими каплями. Инициативу Ване забрать не удается. Он только и успевает, что скользнуть ступней по головке. Рудбой усмехается почти зло, шумно дышит сквозь зубы, смотрит из-под ресниц. Крепко держит за щиколотку, поглаживая косточку, и не дает ничего делать. Он дрочит себе тягучим медленным движением, второй рукой уводя Ванину стопу себе под яйца. Разрешает провести там пальцами в капроне несколько раз. Сдавленно ругается. Низ живота у Вани уже не просто ноет, горит. Он убирает ногу, сгибает ее в колене и сильно отводит в сторону. Открывается так, как только может. Юбка, конечно, задирается, оголяя бедра, пах. Член в прозрачном плену белья. Поза, может, и стыдная, но Ване уже плевать. Он знает, что видит Рудбой. Знает. И хочет, чтоб он это видел. Это срабатывает, блядь. Весь контроль с Рудбоя осыпается ненужной шелухой. Он последний раз сжимает себя, оттягивает яйца. Утирает пот со лба трясущейся рукой, облизывается почти голодно. И смотрит так, что Ваню затапливает восторгом и предвкушением. Рудбой показательно перекладывает смазку, так, чтобы под рукой была. И ведет по Ваниной ноге, той, которая согнута в колене. От задней части бедра до промежности. На вход он только надавливает подушечками пальцев и руку сразу убирает. Ваня даже не успевает толком возмутиться. Потому что Рудбой наклоняется так, что лицом оказывается у него в паху. Он дует на ноющий член, потом проводит по всей его длине кончиком носа, втягивая в себя запах. Это ощущается вдруг так откровенно и так горячо, что Ваня даже не пытается двинуть бедрами. Боится шевельнуться, хотя прикосновения и нужны. Чертовски нужны. Он ждет, что Рудбой приласкает его хоть как-то, губами, языком, плевать чем, но тот снова двигается. Оказывается лицом там, где голая кожа, между ягодицей и резинкой чулка. Ваня привстает на локтях. Ему нужно видеть. Подвязка, прилично съехавшая от постоянной возни, оказывается сейчас в каких-то миллиметрах ото рта Рудбоя. Тот кидает на Ваню быстрый взгляд, коротко целует обнаженное бедро и только потом поддевает подвязку зубами, перехватывает удобней. Она ни за что не цепляется, легко скользит по чулку. И, наверное, снять ее можно было секунд за пять. Но Ване кажется, что Рудбой растягивает это представление на часы. Он выпускает кружево из зубов, снова подхватывает, не забывая обдать Ванину ногу влажным дыханием. Или поцеловать. Или облизать. Или сделать что-то еще, от чего рассудок совсем перестает реагировать на происходящее, погибнув под натиском очередной волны возбуждения. Когда Рудбой заканчивает эту пытку и садится на постели, держа подвязку в зубах, у Вани нет сил уже больше ни на что. Ни на провокации, ни на поддразнивания, ни на соблазнения. Он дает себе обещание, что если ничего не изменится прямо сейчас, он начнет решать проблему самостоятельно. – Нам ее надо в кого-то кинуть? – Рудбой сначала говорит невнятно, но потом догадывается убрать подвязку изо рта. Рассматривает ее с интересом, крутит в пальцах. – Нет. – Ваня отвечает на автомате, не задумываясь особо. Вид Рудбоя, который пытается вести себя невозмутимо, но дышит часто-часто и поверхностно, интересует его куда больше. – Та, что остается на левой ноге – для брачной ночи. Один из символов невинности невесты, хранится в семье как память. Гостям бросают с правой. – Даааа? – Рудбой вдруг хватает Ваню за щиколотку второй ноги, правой, той, что была без подвязки, и резко дергает на себя. Подтаскивает ближе. Не больно, но неожиданно. Ваня теряется, откидывает на постель и охает. Фата съезжает уже совсем набок, а юбка неудобно перекручивается под поясницей. И Ваню почему-то прошибает восторгом. Все, игры кончились. – Память о невинности невесты нашей семье очень, очень пригодится. Рудбой выдавливает на пальцы смазку, показательно так, красуясь и не спеша. Отбрасывает ее в сторону. Снова наклоняется над Ваниным пахом, но больше не тянет, мокро проводит по тонкой ткани языком. По яйцам, члену. Смачивает слюной, ласкает губами. И толкается – наконец-то – пальцами другой руки. Входит сразу глубоко, резко. Хорошо и правильно. Ваня захлебывается воздухом, стонет. И понимает, как же охуенно. Как здорово, что это не первый раз. Потому что не нужно подстраиваться, терпеть, ждать, перебарывать себя. Что можно сразу – податься навстречу, впустить. И окунуться в горячее, выматывающее удовольствие. У Рудбоя длинные и очень, очень умелые пальцы. И язык – горячий, бесстыжий, невозможный. Он вылизывает и кружево трусиков и шов шнуровки, и… там, ниже. Место, где его пальцы вбиваются внутрь, входят в Ваню. Он делает что-то невероятное. Грязное, безумное. Трется щетиной о гладкую безволосую кожу. Которая и так, блядь, слишком чувствительная. Ваню уже почти трясет. Ощущений-впечатлений-чувств слишком много. Широко разведенные пальцы в заднице, растягивающие и поглаживающие мышцы. Язык, который то вылизывает растянутый вход, то ласкает мягкими движениями текущую головку. Нежная кожа промежности, горящая огнем от каждого касания. Рудбой вгоняет пальцы особенно резко, сильно. Он стонет громко, хрипло. Прикусывает чувствительное место, между пахом и бедром, сжимает зубы, оставляет болезненный укус. – Сними их с меня. – Ваня не говорит, сипит себе под нос. Но Рудбой слышит. Он вдруг отодвигается. Целует уже в губы. Но пальцы так и держит глубоко внутри. – Снять? Нет. Рано. Хочу трахнуть тебя прямо так, в них. Потерпишь? – Я… – Как, интересно, можно отвечать на вопрос, когда тебя выворачивает удовольствием? Ваня не соображает уже нихуя, трясет головой, то ли отказываясь, то ли соглашаясь. – Хороший мой… – Рудбой вылизывает ему рот, глубоко толкается языком. В таком же темпе, как толкается пальцами внутри. Он шепчет еще что-то, но Ваня не понимает. – Перевернись. Слова Рудбоя доходят не сразу. Он теряется окончательно. Тянется за поцелуем, но падает обратно на постель, давясь стоном, от очередного резкого движения в заднице. Понимает, наконец, что от него хотят. Ваня пытается найти точку опоры, собрать себя в кучу, чтобы развернуться. И с пальцев сняться пытается тоже. Но Рудбой, скотина, не дает. Тихо смеется, шепчет: “Нет, давай так”. Помогает, блядь. Придерживает за талию, ногу перекидывает, юбку, сука поправляет, чтобы не задиралась. А Ваню колотит уже. От кайфа, от непристойности происходящего, от снова проснувшегося стыда. От Рудбоя – возбужденного, потерявшего, кажется, последние крохи приличия. Сначала Ване так проще. Прятать горящее лицо от Рудбоя, не видеть ничего. Но руки, упирающиеся в постель, дрожат. Колени в скользких чулках разъезжаются. Не знать, что будет в следующую секунду, слишком волнительно. Ждать – тяжело, выматывающе. Но Рудбой снова шевелит пальцами, застывшими на то время, пока Ваня разворачивался. Теперь он двигает ими мягко, почти незаметно. Недостаточно. Второй рукой он задирает юбку чуть ли не до лопаток. Гладит ягодицы через белье, щекотно проводит короткими ногтями. Он снова шепчет, лихорадочно и сбивчиво, но теперь Ваня слышит. Каждое слово. Про то, какой он, Ванечка, красивый и горячий. И про “видел бы ты себя сейчас, котик”. Про то, как Рудбой хотел бы его вылизать всего, особенно внутри, так глубоко, как только достанет языком. Про то, как “в другой раз – обязательно”. И про то, как не может больше терпеть. Это слишком. У Вани подгибаются руки. Он утыкается лицом в подушку, просто больше не в силах стоять на четвереньках. Рудбой почти рычит, тихо чертыхается. И вытаскивает пальцы. Без них Ване пусто и неприятно, но он прекрасно понимает, к чему все идет. Поэтому терпит. Только пытается спину прогнуть еще сильней. Рудбой не нежничает. Он входит сразу, тянет Ваню на себя за талию, находя удобный для них обоих угол. Резко двигает бедрами. Сильно, мощно. От первого движения у Вани перед глазами темнеет. По позвоночнику прокатывается раскаленная сладкая волна. Отдается в каждой клеточке, в каждом нервном окончании. Он стонет благодарно. Потому что да, вот так, охуенно, слишком хорошо. И Рудбой понимает. Так и двигается на грани грубости, но нежно гладит по лопаткам, целует позвонки. Входит до основания с громким хлопком бедер о бедра, держится в одном быстром выматывающем ритме. Ваня балансирует на грани. Его трясет уже всего, от кончиков пальцев до, кажется, кончиков волос. Фата лезет в лицо, мешает нормально дышать, но хоть чуть-чуть приглушает громкие стоны и всхлипы. Он хочет кончить, так хочет, что низ живота почти огнем горит. Но не может. Даже дрочить – через проклятые трусики – не получается. Он пробует просунуть ладонь под них, но не выходит: слишком тесно. Движений через ткань недостаточно. Не хватает совсем немного, но за это “немного” никак не получается перешагнуть. Рудбой входит очередной раз, глубоко и сильно. Внезапно останавливается, замирает. И Ваня всхлипывает в ебучую фату. Он чувствует палец прямо там. У входа. У растянутых, натертых мышц. Он не проскальзывает внутрь, просто гладит, касается, чуть-чуть оттягивает. А Рудбой наклоняется ниже, обжигает влажным дыханием ухо, вылизывает мочку, легонько сжимает зубы. – Мне притормозить? – Иди на хуй. – Состояние почти-оргазма выматывает. Ваня бы сказал, что ему уже плохо, но на самом деле так хорошо, так одуряюще хорошо, как ему не было еще ни разу. Он вздрагивает всем телом, пережидает, пока очередная сладкая волна чуть отпустит. И подается назад, на Рудбоя. Чтобы, блядь, шевелился. И Рудбой понимает. Снова, без слов все понимает. Он убирает палец от входа, но сильно, больно трогает ягодицы. Сжимает их, лапает, разводит в стороны, снова сводит вместе. И двигается опять – возможно, слишком резко. И, возможно, так, что Ваня потом ноги сдвинуть с трудом сможет. Но сейчас это необходимо. Без этого сейчас никак. Ноги Ваню совсем не держат, разъезжаются окончательно. Колени даже в капроне уже пылают, пекут. Ему жарко, ему душно. И ему слишком хорошо и слишком хочется кончить. В какой-то момент их стоны переплетаются. Рудбой вдруг останавливается, выдыхает сиплое “блядь, не могу”. А потом – громкий треск ткани, обжигающее короткое ощущение на ягодицах. И в первую секунду Ваня не понимает ничего, только чувствует, что все, свободно, легко. Члену ничего не мешает. Он даже не успевает сделать хоть что-то, не успевает сам скользнуть рукой под юбку. Рудбой опережает. Он просто гладит, толком не дрочит Ване. Трогает прямо через легкую пышную ткань. Сжимает головку, проводит по стволу. И снова двигает бедрами, снова трахает так, что Ваня окончательно падает на постель. Его захлестывает великолепной удушающей волной. Он чувствует Рудбоя сверху, тяжелого, жаркого. И его руку у себя в паху, пусть через оборки и слои юбки – но чувствует. А потом Ваня тонет. Захлебывается. Теряет связь с реальностью и самим собой. Его ломает, крутит, выворачивает долго, бесконечно. Кажется уже, что это не кончится никогда. Или что сердце не выдержит, взорвется просто от кайфа и удовольствия. От выматывающего, опустошающего наслаждения. Ваня все ждет, что вот сейчас, вот сейчас дыхание в норму придет. Что сердце перестанет колотиться. Что руки-ноги перестанут трястись. Но все никак. Он чувствует, отдаленно, смазанно, как Рудбой выходит. Как трогает его между ног, лезет бесцеремонно пальцами. И как мокро после него внутри – тоже чувствует. Колени горят. Каждая мышца в теле гудит и ноет. Задницу саднит, холодит и одновременно не слишком приятно стягивает от остывающей влаги. Ваня чувствует себя грязным и мокрым от пота от затылка до пяток. И еще – хорошенько, качественно выебанным, да. Другого, более точного определения, пожалуй, не подобрать. Он пытается шевельнуть хоть пальцем, но организм протестует. Ваня уже решает, что похуй, полежит так месяцок-другой, ничего, но Рудбой помогает, аккуратно переворачивает его на спину. Он тоже весь мокрый, растрепанный, и глаза у него все еще черные, с огромным зрачком. Но он такой довольный, счастливый, что у Вани губы против воли расползаются в уставшей улыбке. – Охуеть. – Рудбой говорит не слишком внятно, все еще пытается отдышаться. И сонно моргает, как будто собирается отключиться в любую секунду. – Это было… охуеть. А Ваня, собрав все оставшиеся силы, поднимает правую руку, вертит кольцом прямо перед лицом Рудбоя. Любуется. Ими обоими любуется. – Дааааа. – Найти удобное положение все никак не удается, и Ваня решает забить. Вот сейчас он немного полежит, а Рудбой потом обязательно обо всем позаботится. На то он и Рудбой. Кстати об этом. – Извини, что я кольца взял. Случайно их нашел. – Ты ведь шутишь, да? – У Рудбоя смешной сейчас вид. И типа возмущенный, и неприкрыто счастливый. Он целует Ваню мягко, неторопливо. Любяще. – Я даже представить не мог… – Он замолкает вдруг, выглядит почти смущенным. – Жалко, что бабки в конвертиках от гостей не посчитать. Так была бы настоящая первая брачная ночь. – Даже на смех тело отзывается ломотой, и Ваня охает от неожиданности. Ему кажется, что от одних только вздохов, не говоря о хохоте, из него чуть ли не льется... кое-что. – Хотя вместо этого мы можем подбить твой бюджет. – В смысле? – Рудбоя опять достает шампанское, отпивает жадный глоток. Морщится. Выдохлось уже, да и нагрелось, наверное. – В прямом. Ты же не думаешь, что я это все на свои кровные покупал? – Ваня поддевает пальцами то, что осталось от трусиков, приподнимает тонкую тряпочку с неровным краем и оторванным кружевом. – Очень расточительно. Ты хоть знаешь, скол… Рудбой перебивает, затыкая его поцелуем. – Плевать. Еще купим. Ваня решает не спорить. Действительно ведь плевать. Мысли, вялые и неторопливые, путаются и не хотят выстраиваться во что-то логичное. Но зато Рудбой отстегивает мятую фату и снимает мешающий уже чокер. Он что-то рассказывает Ване, гладит его по бокам и даже опять пытается лезть между ног. Сопротивляться не то чтобы лень, просто день сегодня… все-таки особенный. И сообщит о том, что ту самую любимую толстовку Рудбоя он случайно постирал вместе с тем самым важным номером, Ваня как-нибудь в другой раз. Семейную жизнь все-таки нужно начинать с хорошего.
