Хитрости

Велик у Лехи новенький, вот только что с конвейера, еще пахнет всякой химией: краской, резиной, клеем вокруг эмблем. В душе Гоше велик жалко, его всегда учили относиться к вещам бережно — тем более, к чужим и новым. Но сейчас — особый случай. Требующий реальных жертв. И, в конце концов, пострадает-то не только велосипед, самому Гоше тоже достанется. И от кряжистого тополя за домом, намеченного конечной целью маршрута, и от Лехи потом еще. Может, даже перелом будет, придется прямо на первом курсе универа академ брать, чтоб подлечиться — то есть, и от отца тоже попадет, и мама расстроится. Но возможность не быть больше «пустым местом» этого стоит. Возможность не быть «пустым местом» в глазах Лехи стоит всего. Наверное, решение Гоша выбрал не самое лучшее, но ни одно другое за три года в старшей школе эффекта не дало, и он успел не на шутку отчаяться. Гоша откатывает велик немного назад, перебирая ногами по асфальту, резко подтягивает колени, берет разгон и едет, едет прямо к тополю. До столкновения, как до триумфа — сорок метров, потом тридцать, двадцать, десять…

***

— Ебать ты мудак! — на весь подъезд заявляет Леха после короткой паузы. Гоша уныло шмыгает носом и опускает голову, крепче вцепляясь в погнутую велосипедную раму. Даже изображать не приходится: он действительно не гордится собой сейчас, и перед Лехой по-настоящему стыдно — вдвойне, потому как, не будь сломанный велосипед частью плана, оставалось бы хоть оправдание, что Гоша не нарочно. Он как-то забыл продумать этот момент: побледневшее Лехино лицо, и глубокое потрясение в его глазах, совсем-совсем не радостное. Шея сзади начинает ныть, когда Гоша наклоняется, но вяло пока, будто онемевшая. Завтра наверняка будет хуже. — Прости, так вышло, я же не специально… Леха цепляет его за шкирку, как котенка, обхватывает ладонью загривок и с силой давит, сгибая пополам. Тупая, тянущая боль мигом превращается в острую и нестерпимую. Гоша орет, орет так громко и пронзительно, что слышно, наверное, на улице. Мир вокруг сперва ярко вспыхивает белым, а потом темнеет, меркнет. Чужие пальцы с шеи сразу же исчезают. Очевидно, Леха как-то затаскивает его в квартиру, чтобы не слышали соседи, поэтому, когда перед глазами немного проясняется, Гоша уже стоит посреди его прихожей, все еще согнувшись в три погибели и бессмысленно уставившись в покоцанный пол и кучу старой, растоптанной обуви в углу. — Гоша… Гошан! Надрищев, ты чего? Поломался? — голос Лехи звучит прямо над ухом, как если бы он склонился тоже, пытаясь заглянуть Гоше в лицо. — Где болит? — Я не знаю, — хрипло отзывается Гоша, смаргивая выступившие слезы. — Не знаю. Извини меня. Леха снова матерится — с чувством и от души, но уже шепотом и сквозь зубы — потом тащит Гошу за плечо куда-то по коридору. Плечо, как выясняется, тоже болит, но терпимо. «Пустым местом» Гоше быть надоело, но и совсем уж хлюпиком прослыть не хочется. Он плохо переносит боль, даже самую незначительную, но сейчас старается держаться. В конце кишкообразного коридора оказывается кухня. Гоша успевает по дороге стащить кеды: привычка обязательно разуваться в прихожей сидит в голове так же крепко, как стремная одержимость бывшим однокашником. Леха сажает его на стул, надавив на плечи — но уже совсем мягко, словно Гоша хрупкий бумажный человечек. — Так, мой глупый очкастый друг, а ну-ка посмотри на меня. Несильный хлопок по щеке — и Гоша вдруг понимает, что в самом деле вырубается, сползает потихоньку на бок, прикосновение ощущается как через плотную ткань, и невозможно даже определить, теплая у Лехи ладонь или ледяная. — Зрачки вроде нормальные. Че, скорую тебе вызвать? — Не надо. Средневековые рыцари, вспоминает Гоша, бились на турнирах за честь прекрасной дамы. Шли на таран, напарываясь грудью на деревянные копья. Не только ради дам, конечно — в основном даже не ради них — но и показать, у кого яйца крепче и чей вассалитет почетнее. У Гоши цели поскромнее, Леха не тянет на прекрасную даму, а дурацкий тополь — на разъяренного соперника с копьем. Так что он потерпит. Рыцари же терпели — и он потерпит. — Водички налить? — Нет, спасибо. — Ты вот хоть в курсе, Надрищев, сколько этот велик стоил? — переходы от ярости до заботы и обратно у Лехи стремительны донельзя. — На кой черт я тебе его одолжил вообще? С твоими-то кривыми руками и ногами. Гоша молчит. За ноги и руки почти не обидно (слыхал о себе и похуже), обидно за утраченное по глупости доверие — если это можно так назвать. План с великом не был спонтанным, но целиком держался на допущении, что Леха согласится этот самый велик одолжить. Новенький совсем, почти даже не обкатанный. Зыбкий, в общем, был план, на успех Гоша не очень-то рассчитывал. Но вот свезло вдруг, и, может — это он теперь понимает, когда уже совсем поздно — стоило по-другому, разумнее чужой благосклонностью распорядиться? На самом деле, Гошин дедушка мог бы все починить. Леха велосипед почти на неделю отдавал, успели бы заменить часть деталей, а остальные дед бы выправил. У него-то руки не кривые — вон как «Волга» девяносто пятого года до сих пор рассекает, сто двадцать тысяч километров пробега, а по-прежнему как ласточка. Гошу беззлобно пинают в лодыжку, просто чтобы привлечь внимание. Лодыжка не пострадала, но морщится Гоша все равно, чисто машинально. Леха сразу отступает, выдвигает себе табуретку из-под обшарпанного стола, садится верхом. — У меня нет сейчас. Но я заплачу потихоньку, честно. Всю сумму отдам. Прости, пожалуйста. Квартира у Лехи скромная, если не сказать больше — убогая. Гоша никогда тут раньше не был, теперь осматривается украдкой, прижав пылающий затылок к стене. В кухне, в отличие от коридора, на полу лежит линолеум, старый и выцветший, с каким-то нелепым цветочным узором — его, кажется, могла бы выбрать только пожилая женщина. В тон линолеуму — клеенчатая скатерть на столе, с прорванными углами, и бледно-желтые занавески, которые то ли сразу такими были, то ли подкоптились со временем. Под потолком — светильник без плафона, просто одинокая лампочка Ильича на крючке. Гошины родители тоже не так чтобы олигархи, но все же не настолько. — Вот что: должен мне останешься, понял? — сообщает Леха, решительно хлопая ладонью по столу. — Не в смысле «деньгами». Рабом моим будешь, любое слово — закон. Скажу «метнулся и кроссовки мне почистил» — метнешься и почистишь. Усек? Кивок выходит слишком поспешным, слишком бодрым и радостным для того, кто «нечаянно» и совсем недавно готовился терять сознание. Но Леха, кажется, не замечает. Он так старательно делает вид, что обстановка вокруг не имеет значения — Гоше становится окончательно не по себе. Лучше бы ему все-таки навешали. Боль замечательно отвлекает от чего угодно, даже от истошных воплей совести. — Усек. — Вот и молодец. В таком случае, приказываю тебе, мой верный раб Задрищев: доставай телефон и звони в такси. Поедем с тобой в больничку. На такси-то у тебя денег хватит? Гоше хочется провалиться сквозь землю. И немного поорать от восторга, что все получилось. Выражение «горечь победы» никогда еще не казалось ему таким близким и понятным.