Хитрости

— Так и что, Гошан? — весело спросил Лёха, с разбега запрыгнув на кровать за спиной и покачиваясь вверх-вниз на старых пружинах. — Каково это: стрелять в человека? Поделишься опытом с нашими телезрителями? И, сложив ладони «лодочкой», согнул все пальцы, кроме указательных, нацелил получившийся пистолет Гоше между лопаток и губами изобразил точь-в-точь такой звук, с каким тугая деревянная пробка вылетает из бутылки шампанского. Приветствия и чужое личное пространство Лёха в целом презирал. Строки параграфа замелькали перед глазами, как титры в быстрой перемотке, и весь труд Адама Смита разом забылся. Три часа подготовки — дохлой чернобыльской псине под хвост. Каждый раз, когда Лёха говорил что-нибудь такое, Гоша надеялся: просто шутит. И в девяти из десяти случаев надежды себя оправдывали, Лёха хлопал его по плечу, бросал небрежно: «Да расслабься ты, Надрищев, чего сразу зажался», — и на этом всё заканчивалось, пожарная тревога в голове стихала, и они оба спокойно жили дальше. Если Лёха шутил, ему можно было не отвечать: показать средний палец и фыркнуть сквозь зубы — такой реакции от Гоши обычно и добивались. — А то сам не знаешь. — Да я в этого Киняева шмальнул-то тогда чисто на кураже, — с детской непосредственностью отмахнулся Лёха. — Раздумывать времени не было. И он заслон сразу выставил из какого-то металлического дерьма, это не считается. То ли дело ты. Целился из винтовки между глаз из укрытия, всё обдумал и рассчитал. Снайпер. Ты его видишь, он тебя — нет, ты - охотник, он - жертва. Вот что круто. Они вообще-то неплохо поладили. Гоша думал, будет намного хуже, когда в общагу заселялись. Лёха учился теперь на телеоператора (даже почти без хвостов), пользуясь тем, что Костенко, по доброте душевной, открыл им в жизни все дороги. Гоша же упрямо шёл по юридической линии. Опекун-благодетель появлялся периодически, рассказывал про Пашку, и рассказы эти всегда начинались и заканчивались на «никто до сих пор не знает, куда он подевался». — Я ему между глаз не целился. Выстрелил в руку. — Да помню я, — недовольно скривился Лёха. — Ну, а пришлось бы, выстрелил? Или в того амбала, который девчонок схватил — не в живот, а в голову? — Наверное. Не знаю. Правда была в том, что Гоша действительно не знал, и стрелял тоже на кураже, даром что из укрытия и с прицелом. — А в Пашку? Если бы он тогда сам пистолет не опустил? Помнишь, тебе Костенко кричал: «Стреляй, Гоша!» Я прям до трясучки боялся, что ты реально это сделаешь, первой же команде подчинишься. — Отвали уже! — не выдержав, развернулся к нему Гоша. — Не знаю я. Чего ты взялся теперь вообще, вроде трезвый… Сходи проветрись лучше, дай поучить. Лёха, к счастью, сразу капитулировал. Поднял руки на уровень лица, сполз с кровати и действительно отступил к двери в общий коридор мелкими осторожными шагами. — Эй-эй, не заводись, Задрищев. Тебе ещё ужин сегодня готовить. Дежурный по кухне, помнишь? Я вчера был. И капусту цветную можешь сразу в задницу себе засунуть, я её жрать не собираюсь. Лучше, вон, макароны по-флотски забацай, их даже ты не испортишь. Традиционно показав ему на прощание средний палец, Гоша уставился в учебник невидящим взглядом и долго, очень долго потом успокаивал разбушевавшиеся нервы. В самоубеждении он был хорош, и тёткины, доктора психологических наук, тренинги иногда помогали. Вдох-выдох. Альпийские луга и песчаные пляжи на берегу моря. Цветущие сады. Родительская дача на Минском шоссе, на которую Гоша больше никогда не попадёт, на которой в этой реальности вскапывает картошку другой Георгий Петрищев, и никому не докажешь, что тот - и не Георгий Петрищев вовсе. Ведь он дал бы одержимому Зоной Паше убить Аню. Ждал бы до последнего, до исхода любых возможных сроков, и приказы Костенко пролетали бы мимо ушей, как пули из Лёхиного автомата — мимо Киняева. Из них, чужих и близких ему в равной степени, Гоша выбрал бы человека, похожего лицом на старого друга. Наверное, никто бы его за это не осудил, и Лёха — тем более. Но если бы целился Пашка тогда не в Аню, а в Настю или, чёрт дери, под кожу уже влезшего, Лёху, Гоша выстрелил бы точно так, между тонких бровей, в переносицу. Как жил бы потом с этим — вот вопрос. Та тварь, что поселилась теперь в Пашкиной голове, не забрала бы у Гоши ни Настю, ни Лёху. Никогда. Но совершенно точно никому из них не стоило об этом знать.