Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      Солнечные лучи медленно продвигались от кончиков голых пальцев по бедру и выше, достигая шеи и застывая на достигнутом месте. Тихо. Только шум из приоткрытого окна напоминал, что уже начало наступать утро. На телефоне отключился автоматический режим «Не беспокоить», и возле кровати засветился его экран — пришло пару уведомлений на беззвучном режиме.       Спам. «Давай поговорим, я прошу тебя. Я знаю, что это была ошибка. Я подвёл тебя».       О Ён: «Если ты не выйдешь на связь в ближайшие сутки, тебя уволят».       Был ли смысл хоть в каких-то из этих предложений, был ли смысл открывать глаза и смотреть на побеленный потолок, как будто это могло что-то изменить? Был ли смысл понимать, что нужно вставать? Было ли хоть что-то, за что разум мог уцепиться сейчас?       Головная боль вступила в права первой, заставляя зажмурить ещё не открывшиеся глаза.       — Боже, блять, Хосок, выключи свет!       Ответа не последовало. Чимин бросил руку в сторону, чтобы проверить, есть ли кто-то ещё с ним на кровати, но столкнулся только с неприятной на ощупь простыней. Сквозь сильное похмелье стал прислушиваться к звукам в комнате, надеясь уловить присутствие друга. Через минуту анализа Чимин осознал, что тот в душе. По крайней мере, так сопоставил мозг информацию о льющейся воде и том, что Хосок не должен был здесь его бросить одного.       Когда до Чимина дошло, что это вовсе не люстра светит, а солнце, ему очень стало грустно. Он приоткрыл глаза, перевернувшись на другой бок, чтобы осмотреть комнату. Повсюду валялась их одежда, включая нижнее бельё. И тут, сопоставляя факты и пытаясь вспомнить, что произошло, Чимин лёг на спину и прикрыл веки. Пробираясь по терниям событий, он хотел найти ответы на самые сложные вопросы, но натыкался только на чёрную кляксу, которая цензурила большую часть воспоминаний.       Бинт на его руке небрежно распустился, свисая с края кровати. Чимин сел, руками придерживаясь за стенку, и замотал его обратно. Внутри скрутило от тошноты желудок, а организм напоминал о том, что алкоголь являлся самым настоящим диуретиком, поэтому надо бы, чтобы Хосок освободил ванную. Чимин поднялся, накинул на плечи простыню и аккуратно, по стеночке, добрался до двери. Она поддалась не сразу, но он всё же открыл её.       Мутность зрения постепенно переросла в очертания друга. Хосок упирался руками в раковину, на бёдрах у него махровое серое полотенце, спина сгорблена, а голова опущена вниз.       Чимин ровным тоном, но охрипшим голосом спросил:       — Тоже плохо?       Но никто не ответил.       — Хосок-щи?       Молчание.       Чимин подошёл ближе и увидел засосы сзади на шее друга, на плечах, потёр свой лоб, зажмурился, снова посмотрел, коснулся пальцами голой спины, и тот вздрогнул.       — Почему… — Хосок надрывным голосом продолжил. — Почему мне не легче?! Почему, сука?! Почему?! — раздался звук стекла.       Живот скрутило ещё сильнее, но уже от страха, смешанного с леденящим ужасом, который подкатывал к горлу. В голове метались картинки, вызывая мигрень. Чимин зажмурился, но подошёл с левой стороны, где была ванна. Протиснулся, заметил осколки вчерашней разбитой бутылки в раковине и порезы на чужой груди. Глубже, чем когда-либо он наносил себе. Глаза бегали по коже, замечая множество кровоподтёков. Дрожь пробрала тело.       — Господи, блять, Хосок! — Чимин схватил его за руки, пытаясь привлечь внимание. — Посмотри на меня.       — Отъебись, отъебись, отъебись… — повторял он, как мантру, отталкивая от себя.       Вспышками возвращались картинки этой ночи к Чимину, всё ещё не полностью, но собирающиеся во временную линию. «Блять, что мы наделали», — он замер, ощущая, как руки задожали, параллельно замечая, как тело напротив медленно пятилось, ударяясь о пространство между высоким шкафом и углом, в котором стояла небольшая трёхсекционная этажерка. Хосок опрокинул от себя её. Принадлежности для гигиены упали, рассыпаясь по всему полу.       «Это пиздец», — Чимин подошёл к уже забитому в угол другу.       — Прости, пожалуйста, — надрывный шёпот.       Хосок не мог понять, что происходило вокруг. Смешанные эффекты алкоголя и транквилизаторов заполняли его разум, он не мог отличить реальность от собственного кошмара, который крупными всплесками ударял по истощённой нервной системе. Его тело было напряжено, как струна. Чимин подошёл, но не мог заставить себя прикоснуться, его руки будто перестали воспринимать приказы собственного хозяина. Он чувствовал, как собственное дыхание становилось всё тяжелее, как будто что-то внутри разрывало изнутри от агонии и пожирающего страха.       Хосок, теряя всякую хватку на реальности, в отчаянии забился в угол, поджимая колени к груди, как если бы хотел исчезнуть, раствориться в пространстве. Его плечи судорожно сжимались, и он пытался вжаться в ледяной кафель спиной, словно это могло стать его опорой. Но он даже не ощущал этот холод, будто все его терморецепторы атрофировались.       Чимин, обёрнутый лишь в простыню, чувствовал, как холодок сковывал его кожу, но не был в силах сосредоточиться на этом, ведь перед ним был Хосок, который нуждался в нём сейчас больше, чем когда-либо.       — Хосок… Хосок, успокойся, — шептал Чимин, становясь на колени, удерживая одной рукой ткань, а второй заставляя себя лишь слегка коснуться колена друга.       Хосок не отвечал, он даже не поднимал взгляда на него, пряча своё лицо в ладонях, как будто в самой глубокой пропасти.       — Юнги! Юнги! — Хосок кричал, но его голос охрип от отчаяния. Он снова повторял это имя и снова, его губы дрожали.       Чимин услышал имя. Юнги. Оно будто зазвенело в воздухе, слишком громкое в этом тесном пространстве. В висках застучало. Он не понял, что именно его так кольнуло. Внутри что-то сжалось, словно нитка натянулась до предела и вот-вот порвётся. Он должен это игнорировать. Ему некогда, пусть холод и расползался по груди, отравляя каждую клетку.       — Его тут нет, — тихо сказал Чимин, не зная, кому именно.       Чимин чувствовал, что должен сделать всё, чтобы помочь Хосоку прийти в себя, чтобы друг смог совладать с истерикой и болью, которые врастали в подрёберье с каждой секундой всё быстрее.       — Хосок, посмотри на меня… — Чимин наскоро подвязал простыню под руками, брал чужие ладони за пальцы и пытался заглянуть в глаза. Он ощущал, как внутри всё дрожало от страха — сделать что-то не так, сказать что-то не то и усилить то, что переживал человек напротив. — Это не Юнги, это я, Чимин. Ты не один. Я с тобой. — А был ли он нужен сейчас ему? — Прошу… посмотри на меня, — неуверенность в собственных словах скользила сквозь интонацию.       Состояние Хосока становилось всё более критичным, каждый его вздох был как последняя капля, готовая разорвать его на части. Но он убрал ладони от лица, вперив свой взгляд ниже колен. Чимин знал, что нельзя было тянуть. Беря его за подбородок, он заставил немного поднять голову, чтобы их взгляды встретились. Хосок не сопротивлялся, но в его глазах не было жизни, только пустота.       — Ты не один, я с тобой, Хосок, — его голос стал твёрже. У него уже не было времени думать, что нужно было делать, он просто старался поверить в то, что сможет хоть что-то исправить сейчас.       Хосок внезапно начал рыдать, его плечи вздрагивали, и Чимин чувствовал, как тот всё ещё пытался сопротивляться, пытался убежать, хотя уже не мог физически.       — Почему, почему мне не легче?! — хрипло выкрикнул Хосок, оттягивая руками свои волосы. — Почему?!       У Чимина, к сожалению, был ответ, но он не мог его произнести, потому что это не имело значения. Его глаза наполнились слезами, но он держал себя в руках. Он знал, что сейчас не время для слабости. Чимин прижал Хосока к себе сильно, обхватывая крепче, и покачивал, будто ребёнка.       — Всё будет хорошо. Мы вместе. Ты не один, Хосок, я тебя не оставлю, обещаю, — его слова, хоть и звучали уже увереннее, сами по себе казались слабым утешением.       Через несколько минут, которые казались вечностью, Хосок, наконец, немного успокоился. Чимин продолжал держать его, ощущая, как дыхание становилось ровнее. Кожа Чимина ощущала ледяной холод, словно не только окружающий мир, но и он сам были охвачены этим беспокойством. Его дрожь не прекращалась, но он старался игнорировать её, в голове всё больше скользили вопросы о том, как его действия привели к тому, что сейчас происходило. Однако он понимал, что более холодным было тело в его руках. Осторожно поднявшись и попросив у Хосока несколько секунд, он вспомнил, что в номере должны быть пледы. Быстро его обнаружив, он вернулся в ванную, накрыл и осторожно прижал Хосока снова к себе, как только мог. Его тело постепенно расслаблялось, но всё равно оставалось холодным.       — Ты не один, Хосок, — повторял Чимин, его голос хоть был и твёрдый, но чуть ли не умоляющий. — Ты не один.       Чимин попытался поднять его и бросил взгляд на себя в зеркало, ощущая, насколько неприятна была эта голая уязвимость. Он отогнал эти мысли. Пока он вёл друга и укладывал его, собственные действия казались почти автоматическими. Всё происходило как в тумане. Он пытался успокоить, поглаживал, подтыкал пледом, чтобы тот мог поскорее согреться. Несмотря на обретённую ясность ума, Чимин чувствовал, как его собственное сердце сжималось от бессилия — он не мог сделать больше, не мог вернуть Хосока в этот мир прямо сейчас. Всё, что оставалось, — быть рядом, согревать, утешать. Но этого было недостаточно, чтобы растопить обледеневшую душу, которую Хосок теперь носил внутри себя.       — Всё будет хорошо, — повторил он снова, садясь рядом. — Всё будет нормально, Хосок-щи.       Хосок продолжал смотреть в никуда. Это было временно, но Чимин ясно чувствовал, что сейчас его другу нужен был лишь отдых.       В голове у Чимина роились мысли, и каждая из них словно била изнутри набатом то по правому, то по левому полушарию мозга. Он не мог избавиться от ощущения, что совершил непоправимую ошибку, что всё, что произошло этой ночью, было ужасным сдвигом в их отношениях. Каждый момент, каждая мелочь возвращались к нему в кошмарном мареве, и ему казалось, что он мог бы всё вернуть назад, если бы сделал что-то по-другому.       Вспоминались каждое движение, каждое касание, дыхание на коже. Он не мог поверить, что они дошли до этого. Но теперь, сидя на кровати и смотря на своего друга, понимал, что сейчас не время для самобичевания. Сейчас нужно было помочь. Нужно было быть здесь, чтобы поддержать его. Позволить себе сейчас думать о том, что они совершили, когда близкий человек на грани, когда привычный мир рушился — это непозволительная роскошь. Чимин сжал губы, чувствуя, как тяжесть, как комок в горле, не давала спокойно дышать. Нужно было загнать свои переживания глубоко внутрь, подальше от этого момента. Не время быть слабым.       — Я вернусь, не переживай. Просто отдыхай, — сказал тихо он, глядя на Хосока. — Я помогу тебе, я не оставлю тебя.       Чимин открыл рот, чтобы сказать что-то ещё. Внутри него толкались слова — нужные, важные, такие, что могли бы хоть что-то изменить, — но они остались внутри. Ему хотелось сказать: «Я здесь». Хотелось спросить: «А ты видишь меня?». Но вместо этого он только пригладил сбившиеся волосы Хосока и шёпотом, в очередной раз, произнёс:       — Всё будет хорошо.       Чимин вздохнул, поднимаясь с края кровати, и посмотрел с грузом вины и сожаления на друга, который, казалось, начинал впадать в полусон, даже не замечая его присутствия. Он пообещал себе, что вернётся к этому позже, когда всё немного уляжется, когда они будут готовы поговорить об этом, когда Хосок будет в состоянии понять.       Подобрав одежду с пола, он аккуратно сложил вещи Хосока на стул, а свои начал надевать, предварительно дотошно расправив простыню и повесив её на спинку. Он натянул боксёры, нашёл джоггеры, чувствуя, как хаос в голове мешал сосредоточиться, но тело на автомате продолжало действовать. Пытаясь одеться, он как бы выталкивал себя в нормальность в окружении полнейшего безумия. Застегнул ширинку, натянул водолазку, обул ботинки. Пусть мысли и продолжали метаться, возвращаясь к той ужасной ночи. Пусть он пытался найти ответы, понять, где именно они не заметили, как всё пошло не так, где именно его действия привели к такому состоянию. Но он позволил этим мыслям, как назойливым теням, размываться и тонуть внутри уже запечатанного наскоро сундука с тысячами замков.       Он вышел из номера в коридор, чувствуя, как тяжёлый груз всё ещё давил на его грудь, но понимая: у него была миссия — помочь другу пережить этот ад. Всё остальное могло подождать.       Спустившись вниз по лестнице, он прошёл через клуб, атмосферу которого он воспринимал как нечто чуждое в данный момент. Тусклый свет, почти пустые столики, пьяные, но уже тихие разговоры, запах алкоголя и табака. Всё казалось каким-то далёким и лишённым смысла.       Подойдя к стойке, которая была справа у выхода, Чимин увидел молодую девушку, сидящую за компьютером. Она едва ли обратила внимание на его приближение, продолжая вести какие-то подсчёты и бормотать цифры себе под нос.       — Я хочу оплатить номер на неделю вперёд, — сказал он, стараясь звучать уверенно, несмотря на внутреннюю тревогу.       Администраторка не сразу подняла взгляд, а потом, увидев его, немного нахмурилась.       — Мы не можем продлить без проверки. У нас есть ещё постояльцы, — сказала она, не скрывая недовольства.       Чимин почувствовал, как он напрягся, но знал, что если не будет настойчив, то ситуация могла бы усугубиться.       — Пожалуйста, — сказал он, наклоняясь немного ближе, чтобы её внимание было только на нём. — Я понимаю, что у вас есть свои правила, но это важно. Я готов заплатить, и мы не потревожим других гостей. Пожалуйста.       Она замолчала на мгновение, её взгляд перемещался от него к экрану, потом к деньгам, которые Чимин положил только что на стол. Он видел, как её лицо менялось, а потом, наконец, она кивнула.       — Хорошо, но помните, это только на неделю, — сказала она, забирая деньги.       Чимин благодарно кивнул и направился обратно наверх. И хотя всё ещё было далеко от окончательной победы, Чимин знал одно: он не уйдёт, пока его друг не почувствует хоть малую часть тепла, которое он готов был дать. Когда он вернулся в комнату, Хосок выглядел измождённым, но спал будто крепче. Чимин тихо сел рядом, глядя в пустоту.       Этот день только начался.