Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      Кровь. Кровь. Кровь. Голоса смешивались со смехом чужих людей. Кровь. Кровь на пальцах, кровь на футболке. Расфокус. Свет ослеплял. Звенящая тишина. Люди. Какие-то люди. Чего они хотели? Почему что-то спрашивали? Что им было нужно? Кровь. Смех. В ушах стоял писк. Перед глазами всё сливалось в одно серо-белое пятно. Его вели. Куда — он не знал. Сопротивляться не мог. Его здесь не было. Лишь бы где-то, только не здесь.       В руке был зажат телефон, из динамика доносилась чья-то спокойная речь. Кто-то попытался вырвать его из пальцев. Боль кольнула в висках. Вдох. Выдох. Он слышал эти слова. Дышал. Повторял. Получилось со второго раза?       — Мужчина, что произошло? Вас ударили? Где болит? — он не хотел отвечать.       Юнги чувствовал боль. Но она не от ранений, не от удара, не от того, что можно было бы осязать. Пот стекал по лицу. Мокро. Неприятно.       — Мужчина?! — чужой голос прорезал воздух, в нос ударил резкий запах нашатыря.       Сознание прояснилось.       — Где брат? Где мой брат?! — крик сорвался с губ слишком естественно, но в конце голос предательски сипит.       — Вашего брата увезли в больницу.       Нет. Нет. Нет. Только не снова. Это сон? Опять ночной кошмар, из которого в очередной раз не вырваться. Бежать. Нужно бежать. Подальше отсюда.       Люди отвлеклись, и Юнги сорвался с места. Сзади кричали, но он не слышал — лишь бы не споткнуться. Главное сейчас — проснуться.       Он распахнул глаза. В голове звон, а в груди пустота. Будто всё случилось только вчера. Юнги нашёл себя уже дома, в безопасности. Ладони упирались в столешницу, костяшки побелели. Долго не дышал. Глубокий вдох.       Темнота кухни окутывала мебель, призывая к отдыху. Но он давно не спал нормально. Синяки под глазами стали неотъемлемой частью внешнего вида. Чонгук уже поел и ушёл спать. Ему нужно было восстанавливаться.       Юнги в тот день после случившегося с его новым «бойцом» осознал: это не было сном. И единственное, что он мог сделать — принять реальность. Какой бы отвратительной она ни была.       Взрослый — не ребенок, Чонгук — не брат.       Юнги не смог быть рядом, когда Чонки нуждался в нём больше всего, и именно это он никак не мог себе простить. Если можно было бы повернуть время вспять, выйти раньше или пропустить этот чёртов урок… Однако. Ничего не изменить.       Обычно по утрам ему казалось, что именно возраст — чудовищная ошибка. Ещё не открыв глаз, он думал о том, что положит сейчас в портфель, вспоминал своё расписание и повесил ли форму сушиться днём ранее или снова забыл. Это яркое и приторное наваждение уходило так же быстро, как и появлялось.       Но в тот вечер самой главной задачей было узнать, в какую больницу увезли Чонгука.       — Если есть хоть малейший шанс, — думал Юнги, сжимая зубы и смотря на двери операционной. — Я сделаю всё, чтобы тебе помочь.       Вставляя беспроводной наушник в левое ухо, он включил музыку, пытаясь заглушить мысли, усмирить бешено бьющееся сердце. Никогда не курил в квартире, но в последние недели каждый раз делал исключение. Дым рассеивался посреди большой гостиной, совмещённой с кухней, встречался с пустыми деревянными полками из дуба, обволакивал громадный телевизор на кронштейне и тянулся к вытяжке.       Чонгук сейчас спал в его спальне. А огромная комната, в которой Юнги сейчас находится, компенсировала её скромные размеры. Здесь он проводил вечера одиночества. Запирал чувства в себе, прятал всё, что противоречит образу главы группировки. Или банды. Как угодно. Ему было плевать, как это называют, лишь бы другие держались подальше.       Но одна из вражеских банд всё чаще покушалась на его место. Эти твари мечтали вычеркнуть его и его людей из уравнения. Юнги ненавидел их. Каждая клетка в теле вопила: они не пощадят. У их всех на теле был выколот чёрный лев, оплетённый двумя зелёными змеями.       — Санджа… — произнёс он с ухмылкой (кор. «лев»). — Скорее, блять, уонсуни (кор. «обезьяна»).       В пепельнице уже догорал десятый окурок. Он обратил внимание на окно, которое было одновременно и проходом на балкон. Два стеклянных полотна и дверь. Юнги выпрямился, размял плечи, закурил новую сигарету, сделал несколько шагов, щёлкнул замком и вышел на свежий воздух.       Заодно комната проветрится.       Перевернул запястье, посмотрел на часы.       Пять чёртовых утра. За сутки он спал не больше четырёх часов суммарно. Оправиться от этого состояния сложнее, чем он думал. А ещё тяжелее осознать, что теперь на его шее был человек, за которого он в ответе. Бросить? Никогда. Он не мог себе этого позволить и не хотел.       Иначе… иначе он просто пододвинет стул к стеклянному ограждению и сделает шаг в асфальт.       Когда Чонгук был рядом, Юнги чувствовал, как его душа чуть ли не вырывалась из тела. Помощь, поддержка — это всё, что он мог дать.       Юнги стоял, смотря куда-то вдаль, делая новую затяжку, не в силах поверить в свои собственные мысли. Больше не было никаких иллюзий. Он не мог скрываться в своей боли, как раньше. Теперь каждый шаг, каждое его действие было связано с Чонгуком, и, несмотря на свою холодность, Юнги понимал: ему не позволено подвести.       Вставив правый наушник и поднимая громкость на максимум, он хотел затушить этот вихрь мыслей. Но это было бесполезно. Внутри него буря, и никакая музыка её не утихомирила бы. Он знал, что его выбор — это не просто попытка помочь. Это шанс, который он должен был использовать, чтобы хоть как-то исправить то, что было в прошлом. Но больше всего его преследовало чувство, что он этого не заслуживал.       Тихий смешок. Даже сойти с ума, и то не вариант. Хотя эта перспектива становилась всё более заманчивой. Переписать квартиру на Чонгука, большую часть заработанных денег — на Хосока, остаток — поделить между своими. А самому сгинуть вместе с рассветом.       Не думать. Не знать. Не терзаться. Просто… не существовать.       Тем более он уже понял, кому будет плевать на его исчезновение. Тому, чьё сердце он, кажется, разбил. Эти понятия были ему чужды, далеки, что хотелось бы их даже не употреблять. Но смысл врать себе сейчас? Здесь? Где только он и утро, пробирающееся сквозь городские строения.

✗✗✗

      Несколько часов назад       Пустая квартира была пропитана одиночеством и нотами отшельничества. Ощущение холода стен, несмотря на то, что воздух был тёплым, заставляло поёжиться. Чонгук повесил ключи на третий крючок над обувницей, так как остальные были заняты. Слабый свет ещё проникал в квартиру, но неуютность заставила включить верхний свет и на пару секунд зажмуриться. Голова болела ни больше и ни меньше, чем каждый день. Живот заурчал. Надо было поесть и попытаться расслабиться. Пусть и немного, но надо.       Однако внутренняя пустота распирала желудок. Она давила изнутри, напоминая о себе и потерянном. Её не хотелось глушить, потому что только она подсказывала, что раньше на её месте что-то да находилось. Нехотя запихивая в себя спагетти, чувствуя жажду, Чонгук поднял взгляд на серость, которая внушала беспокойство. Отогнав от себя дурацкие мысли о том, что это плохое место, он снова стал есть, предварительно сделав глоток воды из рядом стоящего стакана. Нет никакого вкуса. Казалось, что он жевал землю.       Постоянный стук вилки о тарелку скрежетом водил по разбитому в душе ранее снежному шару. Вокруг было много крупных и мелких осколков, но самые острые торчали из основания. Их хотелось коснуться, чтобы почувствовать незримую, но вмиг потерянную свободу. Чёрт возьми, и как он мог так облажаться? Как он мог превратить всё хорошее в воспоминание? Как он смог, найдя выход, вернуться обратно сюда, расчистив пол и сев посередине, рассматривая стекло, которое переливалось в ненавистном лунном свете?       Восстановление в реабилитационном центре обещало быть мучительно долгим. Черепно-мозговая травма отняла у него больше, чем он готов был признать. Врачи говорили о посттравматической пирамидной недостаточности — ослаблении движений правой стороны. Это значило: проблемы с хватом, тонкой моторикой, потеря точности. Рука работала плохо. Вроде бы двигалась, но не слушалась.       Дни сливались в однообразные тренировки. Сжать. Разжать. Пальцы сводило судорогой. Снова. Сжать. Разжать. Держать дольше.       И сегодня он смог. Не идеально, но смог. Впервые почувствовал силу в пальцах, пусть и не такую, как прежде. Врач кивнул, не хваля и не подбадривая. Просто констатировал факт: прогресс есть.       Но вот он снова в спальне Юнги — в темноте, с ощущением той же слабости. Как будто всё зря.       Экран телефона светился перед глазами. Чонгук лежал и левой рукой медленно печатал:       Давай поговорим, я прошу тебя. Я знаю, что это была ошибка. Я подвёл тебя.       Чонгук смотрел на экран. Экран смотрел в ответ. Сообщение ушло, но ничего не изменилось. В комнате стояла тишина, но за пределами спальни что-то послышалось. Лёгкий, почти неуловимый звук. Скрежет? Щелчок?       Чонгук резко сел на кровати.       Голова взорвалась болью, но он сжал челюсти, дыша ровно. Осторожно выбрался из постели, сжимая в руках смартфон и чувствуя, как холодный пол касается ступней. Сердце глухо и безнадёжно ускорило свой бег. Он знал, что Чимин не ответит. Но всё же надеялся.       Вдруг хлопок закрывающейся балконной двери отозвался в ушах неприятным дрожанием стекла.       Чонгук замер. Ему показалось, или…       Стало резко слишком тихо.       Поправив свою футболку, он нажал кнопку блокировки и положил телефон в карман спальных шорт. Чонгук бесшумно направился к двери, стараясь не выдать себя. Она приоткрылась плавно, не издав ни звука.       Квартира Юнги казалась ему действительно странной. Она была просторной и минималистичной, даже слегка уютной, но не тёплой. Гладкие поверхности столов, тёмная деревянная мебель, большой диван с серой обивкой и такого же цвета журнальным столиком, на котором аккуратно лежала стопка книг. Всё на своих местах, всё правильно. Слишком правильно. Как будто здесь не жили, а просто существовали.       В коридоре было темно. Чонгук сделал несколько аккуратных шагов вперёд, оказываясь в гостиной, сердце забилось быстрее.       Юнги не было.       Что это было?       Точнее, его куртка висела, комната всё ещё хранила его запах — терпкий, немного горький, с табачными нотками. Но самого Юнги не было. Чонгук прошёлся по квартире, прислушиваясь к звукам, но слышал только своё дыхание и редкие потрескивания в стенах. Что-то было не так.       На тумбочке у входа лежал его телефон. Юнги никогда не ушел бы без него. Да, они не так давно знакомы, и он плохо его ещё знает. Но тот сам говорил: «Звони, если что-то потребуется. Я всегда на связи».       Чонгук шагнул ближе, взглядом пробежался по экрану. Ни уведомлений, ни сообщений. Только фон — однотонный, тёмный, без фотографий.       Это было неправильно.       Чонгук сжал кулаки, снова ощущая, как его правая рука реагирует с замедлением. Раздражение кольнуло в груди. Он взял телефон, ощущая его вес в ладони. Экран был разблокирован. Пригляделся. Яркость была минимальной. Он поднял ползунок выше.       Это было совсем неправильно.       Он быстро пролистал звонки — последний от Донгу. Чонгук помнил, как видел его пару раз на тренировках. По какой-то неизвестной ему причине, знакомить глава банды со своими коллегами его не хотел. Каждый раз он слышал одну и ту же отговорку: «Позже».       Чонгук открыл переписку.       Последнее сообщение пришло шесть минут назад от того же, от кого и был звонок:       «Не лезь. Не делай этого, я серьёзно».       Чонгук почувствовал, как холод сковал его изнутри.       Он взглянул через окна на балкон — никого. Входная дверь — закрыта. Где тогда, чёрт возьми, Юнги?       Куда он ушел?