Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      Чимин зашел в ванную, заперся, щёлкнул выключателем. Включил воду. Устало оглянулся. Тело ломило, каждая мышца отзывалась ноющей болью, будто его выжали до последней капли сил. Он расстегнул куртку, которую не стал снимать в прихожей, и с трудом стянул с себя водолазку. Посмотрел в отражение: кожа была исполосована синяками и ссадинами, как карта чужой злости и собственных ошибок. Руки перебинтованы, левая заметно туже правой. Надо было сменить повязки. На затылке запеклась кровь, плотная корка неприятно стягивала кожу. Он коснулся её и тут же отдернул руку. Больно.              Тихо выругавшись себе под нос, он снял джоггеры, с трудом скинул боксеры. Зрелище было не лучше — кровоподтёки, кожа, рассеченная там, где взгляд не привык видеть раны. Это тоже надо было обработать.              Он переключил воду с крана на душ, залез в ванну, опираясь одной рукой о холодную кафельную стену. Слезы сами собой катились по щекам, но тут же сливались с потоком воды, исчезая в общем шуме. Больно. Но внутри было хуже. Гораздо хуже, чем физически. Он осел на еще не согревшуюся керамику, обнял колени, крепко прижав их к груди. Хоть это и причиняло еще больше боли, но внутри душило сильнее. Ломало. Терзало. Разрывало на части.              Зачем его спасли? Для чего? Он больше никому не нужен. И никогда не будет.              Пусть Чонгук за ним увязался. Пусть он здесь. Но всё это — бессмысленно. Рано или поздно он уйдет. Он всего лишь этап в его жизни. Временное ответвление.              С трудом поднявшись, он помылся. Вода уже перестала быть обжигающе холодной, но тело не спешило расслабляться. Вылезая из душа, он заметил, что полотенца здесь были слишком давно и явно не первой свежести. И одежда... Он забыл чистую одежду. Голова трещала, гудела, мысли путались, расползаясь, как чернила в воде. Базовые вещи, которые он всегда помнил на автомате, сейчас упрямо не выстраивались в список.              Ему не хотелось звать Чонгука, но ещё меньше хотелось выходить голым, с перебинтованными руками, или оборачиваться в грязное. Он закусил и так израненную губу, тихо выругался сквозь зубы. Подошёл к двери со своей стороны и приоткрыл её.              — Чонгук, — позвал он глухо.              Тишина затянулась. Секунд через десять Чонгук показался из темной гостиной, усталый, как и он сам.              — Да?              — Прости. Ты не мог бы принести полотенца и одежду какую-нибудь, — пауза. — Я просто привык жить уже один, — соврал он.              Эти слова кольнули Чонгука. В глазах на мгновение отразилась грусть. Он кивнул, молча и быстро нашёл всё необходимое в шкафу и комоде, подал Чимину. И ушёл так же быстро, не дождавшись даже простого «спасибо».              — Так. Ладно, — выдохнул Чимин, закрывая плотно дверь и щёлкая замком.              Он достал из шкафчика аптечку — она всегда была тут, под рукой, словно напоминание о его реальности. Всё, что нужно для обработки ран и смены повязок, он выложил перед собой. Работал быстро, насколько позволяли силы и дрожащие пальцы. Привык. Тело знало движения наизусть, даже когда разум плыл в тумане.              Когда начал одеваться, понял, что ему принесли чертову футболку. Он сжал ткань в кулаке, напряг челюсть. Нет, скорее всего Чонгук не вкладывал в это никакого смысла... но всё равно.              Чимин натянул футболку на себя, а сверху накинул ещё влажное полотенце на плечи, пряча руки. Выйдя из ванной, он тихо прошёл к комоду в коридоре, достал оттуда выцветшее бежевое худи, натянул его поверх футболки, параллельно скидывая полотенце на пол.              Оно через мгновение полетело к остальным грязным вещам в ванной. Там ему и место.              Он зашел в гостиную. Чонгук лежал лицом к спинке дивана. Будто забившись в соединение между верхней и нижней частью.              — Эй, ванная свободна, вставай, — в ответ только тишина.              Чимин подошел ближе, тихо, почти на цыпочках. Подставил палец к его носу. Дышал. Тихо, ровно, но дышал. От сердца немного отлегло. И это было не просто беспокойство. Это было разрешение наконец отпустить себя.              Он поднял пледы, что так и остались тут после его ухода в клуб с Хосоком. Встряхнул один, отвернувшись, чтобы поднявшаяся пыль не разбудила Чонгука. Укрыл его. Сам опустился рядом, на пол, прислонившись спиной к дивану.              — Будь в порядке, Чонгук. У меня нет сил даже себя спасать, не то, что тебя.              Эти слова потонули в тишине ночи. И больше он ничего не добавил. Больше и нечего было сказать.

✗✗✗

      На следующий день Чимин проснулся только днём. Комната была тёмной, шторы оставались плотно задернутыми, и казалось, что за ними нет никакого мира. Тело чувствовало себя также, как и вчера, но отдавалось не такой острой болью. Спать на полу было не лучшей идеей, но в кровать он не смог заставить себя пойти.              Чонгук продолжал спать. Его дыхание было ровным. Чимин не хотел и не собирался его будить. Сам встанет, когда выспится.              Он заказал доставку еды на деньги, которые остались от последней его зарплаты. Не особо задумываясь, что именно заказать. Пальцы сами выбрали пиццу. Когда её привезли, запах оказался почти издевательски уютным. Пицца была вкуснее, чем он когда-либо ел. Не потому, что она действительно была особенной, а потому что до этого казалось — он больше не почувствует ничего, кроме пустоты.              На запах пришел сонный Чонгук. Волосы растрёпаны, глаза прищурены, движения вялые, будто каждое из них отзывалось болью.              Чимин не стал ничего говорить. Просто кивнул на еду, тем самым показывая, что он тоже может поесть.              Наконец, когда пришла сытость, он поднялся, сминая и убирая коробки в урну. Чонгук встал медленно. За одну ночь все травмы бы не прошли. Он и сам это понимал. В его голове крутилась одна и та же мысль: по-хорошему ему бы лежать и лежать в больнице, где приносят еду и не ждут ничего взамен. Но он не хотел туда. Он хотел быть тут. Рядом с Чимином.              Когда тот уже собирался выйти из кухни, его остановили. Рука Чонгука легла на рукав его худи, цепко, но осторожно. Он выдохнул, будто это стоило ему всех оставшихся сил.              — Пожалуйста, скажи что-нибудь, Чимин. Сжалься надо мной.              Ответ Чимина прозвучал холодно, ровно, будто лезвие разрезало воздух:              — Отстань, пожалуйста. Мне нужно разобраться, что делать с работой.              Тишина на мгновение затянулась, но Чонгук выговорил:              — Тебя уволили.              Чимин замер. Медленно обернулся, свёл брови к переносице, пытаясь понять, услышал ли правильно.              — Что?              — Я, когда искал тебя... — Чонгук запнулся. — Там был твой коллега. Сказал, что директор послал тебя нахуй. Это цитата.              Чимин закрыл глаза, подняв брови, в полном понимании, что его ждёт, и молча выдохнул. Теперь ему ещё и работу новую искать. Просто замечательно. Денег почти не осталось, никаких заначек у него и в помине не было. Чёрт подери. Действительно, лучше бы он умер у того сарая. Но он снова здесь. От реальности никуда не деться.              — Спасибо, что сообщил, — он отвернул голову и пошёл из кухни прочь. В гостиную, где сел на диван и тут же стал смотреть вакансии. Хотя бы доставщиком. Они всегда нужны.              Чонгук пошел хвостом. Сел рядом, но оставил между ними расстояние, которое, казалось, не сократится уже никогда.              — Я могу уточнить… — начал он неуверенно, чуть тише обычного. — Может, на моей работе есть место. Придумаю отмазку, почему меня не было. Они, конечно, не будут очень рады снова увидеть того, кто может пропасть. Но знаешь...              Чимин даже не дал ему договорить:              — Мне это неинтересно. Делай, что хочешь.              Чонгука скрутило. Все мышцы напряглись. Он понимал — просто так всё не станет как прежде. И понимал ещё: если Чимин этого не захочет, то он просто вышибет себе остатки мозгов о его стену безразличия.              Он не знал, как вернуть того, кто гладил его по щеке у сарая, того, кто поднялся с земли, когда его собирались бить дальше. Как достучаться до того, кто просто не хотел, чтобы его трогали, говорили с ним, находились рядом, судя по поведению. Сердце заныло, в груди зачесалось, слёзы сами подступили к глазам, но он не дал им упасть. Поймал себя на том, как сильно от него пахнет потом и грязью. Даже себе противно. Собрав остатки воли в кулак, он медленно встал, нашёл то, что нужно для душа, и пошёл в спальню. Пустую и холодную, в которую бы не зашёл, если бы его вещи не лежали там. Достал их и отправился мыться. Надо было отвлечься. Надо было найти решение. Но пока он в таком состоянии и виде — вряд ли в голову придёт что-то стоящее.

✗✗✗

      Они не разговаривали уже четыре дня. Завтракали в разное время. Обедали тоже. Ужинали — так же. Спали раздельно. Чонгук — на диване в гостиной. Чимин — на кухне, на раскладушке, которую притащил туда непонятно откуда. В спальню никто из них не заходил. Ничто и ничего не менялось. Между ними поселился гулкий, противный и пронизывающий до костей холод.              Синяки на теле бледнели, царапины затягивались, а вот сердце... сердце продолжало сочиться кровью от этого тишинного равнодушия. Это была не игра. Это был факт. Чимин не хотел быть рядом. Больше не желал впускать его в своё личное, и без того покалеченное пространство. Он не позволял к себе прикасаться, не отвечал даже на простое «доброе утро», будто его голос стал для него невыносимым.              Порой Чонгуку казалось, что Чимин стал призраком — бесшумным, скользящим по квартире, как сквозняк, которого не видно, но чувствуешь каждой клеткой. И это больно отзывалось в душе, так как старые травмы никуда не делись, хоть и появились новые. Не только в теле, но и, самое главное, в психике.              Каждый вечер Юнги звонил. Спрашивал, как дела. И каждый раз Чонгук повторял одно и то же: «Всё нормально». Потому что даже эти два слова были спасательным кругом. Хоть кто-то с ним говорил. Хоть кто-то показывал, что это не очередной бред из его прошлой жизни, а настоящее. Пусть такое же глухое и пустое.              На лечение он так и не решился пойти. Больница в том районе, впрочем, не заметила его отсутствия. Слишком много лиц проходило через её коридоры каждый день. Врач, возможно, даже не вспомнил о нём. Вряд ли это было безразличие, скорее всего, в его памяти были куча задач, карт, имён и не хватало места на такие незначительные детали, как один брошенный Чонгук.              На работу его не приняли. Как бы он ни старался, скрыть правду о своей руке не удалось. Ночная смена требовала физической выносливости: поднимать коробки, расставлять товар, обслуживать клиентов без заминок и замедлений. Это не про него. Ему, конечно, сочувственно улыбнулись, даже подбодрили: «Попробуйте что-то полегче». Но он и сам понимал, что для них он просто неподходящий. Физически неполноценный. Им были нужны другие. Те, кто не был обузой.              Чимин нашёл работу сразу. Одним днём. Судя по запаху хлеба и свежесваренного кофе, что каждый раз приносил с собой, его профессия мало изменилась. И Чонгук замечал: продуктов в холодильнике Чимин оставлял на двоих, хотя готовил исключительно для себя. Наверное, платили посменно. И, видимо, он получал нераспроданные булочки в придачу, а может, просто не мог совсем игнорировать его существование.              Очередной вечер. Очередная пустота. Комната была полна тишины и темноты. Чонгук медленно закрыл шторы, погружаясь в вязкие раздумья. Что ещё он мог сделать, чтобы вытащить хоть слово из того, кто словно стёр его из своей жизни? Начать опять давить? А толку. Тот просто уйдет в кухню и запрется там. Если не из квартиры вообще. Начать с откровенности? Да его просто не станут слушать. С аргументов? С фактов? Всё опять разобьётся о ледяную стену, которую тот построил очень плотно. Ледышка к ледышке. Не оставляя ни одного зазора для тепла.              Но в какой-то момент решение пришло само. Оно было против его внутренних принципов, против его состояния, против него самого. И всё же, нужно было попробовать. Это не был просто риск. Это было безумие. Но если всё обернётся отказом, если Чимин его отвергнет, то всё равно придётся собирать вещи и просить Юнги приютить его снова. Потому что идти было некуда. Снимать квартиру — не на что. Он не инвалид, конечно, но у тех, кто здоров и ловок, всегда будет больше шансов занять рабочее место, где ему намекнут на выход.              Входная дверь щёлкнула замком. Уже до боли знакомые запахи хлеба и кофе расползались по квартире, медленно её оживляя. Чонгук сжал левую ладонь. Всмотрелся в нее. Попросил заранее у себя прощения за то, что он сейчас собирался сделать, и поднялся.              Сердце забилось гулко. Уши заложило. Правая рука, как и всегда, отказывалась участвовать в его действиях. Но он надеялся, что левой будет достаточно. Он не мог не замечать, насколько худым стал Чимин, как впали его щеки, как обвисла одежда на тонких плечах и ногах. Если он не сильнее, то хотя бы не слабее.              Чонгук вышел в коридор, окинул взглядом привычное пространство и задержал взгляд на Чимине, который в очередной раз даже не поздоровался. Черная сумка через плечо была повешена на крючок рядом с курткой. На нем было черное, но уже постиранное худи, которое на себе недавно носил он сам. Что тоже послужило сигналом, что, может быть... Только может быть. Не всё потеряно.              — Привет, — выдохнул он.              Молчание. Но другого никто и не ждал.              — Знаешь, я так устал от всего этого.              Чимин стянул кроссовки и поставил их на полку. Перед эти аккуратно вытряхнув изнутри, чтобы не оставалось песка.              — Либо уже выгони меня, либо начинай со мной говорить.              Чимин выпрямился. Посмотрел в стену напротив себя. Закатил глаза. Губы поджал. Потом, наконец, повернул голову.              — Я тебе уже не раз говорил. Делай, что хочешь. Не надо на меня сваливать никакой груз ответственности. Ключи у тебя есть. Сумка лежит в шкафу.              — Делай, что хочешь? — переспросил Чонгук, впиваясь взглядом.              — Да. Именно так я и сказал. Если со слухом плохо, то советую тебе ещё раз посетить больницу.              — Окей.              Чимин посмотрел недоверчиво, удивлённый тем, как спокойно прозвучал этот ответ. Сделал несколько шагов вперед, как в следующий момент его впечатали в дверцу шкафа. Прижали так плотно, что, казалось, хрупкие кости расползлись бы трещинами. Но в план это не входило.              — Ты совсем?! — Чимин упёрся ладонями в чужую грудь, сжав кулаки, упрямо избегая чужого взгляда. — Я сказал тебе уже всё, что хотел!              — Ого, как много слов за сегодня. Ты бьёшь свой же рекорд, Чимин, — Чонгук едва заметно ухмыльнулся.              Чимин толкнул.              «Как же хорошо, что я оказался прав», — Чонгук смотрел настойчиво, понимая, что тот явно приложил все усилия, чтобы уйти от него. Но даже на миллиметр это его не сдвинуло.              — Я не отпущу тебя. Я ещё в больнице это тебе уже сказал.              — А меня и не надо отпускать. Я сам уйду.              Чимин вцепился в его правую руку, зная, что она не в силах его удержать, но Чонгук легко, одной левой, заставил его попятиться к углу, чтобы обхватить за талию и навалиться всем телом. Здесь удерживать его было и вовсе легче лёгкого.              — Прекрати!              — Надо было счетчик слов поставить. Он бы уже зашкаливал, — усмешка.              — Я сказал: отпусти! — голос срывался, зубы скрипели от ярости и бессилия.              — Нет, — коротко, как приговор.              — Блять, за что мне всё это?!              Чимин пытался вырваться. Резко и тяжело дыша. Но он был слишком слабым сейчас. Изнеможденным. Всё его тело давало знать, что еще не выздоровело. Не пришло в норму. А то, что он не ел толком, только играло сейчас на руку тому, кто его не отпускал.              — Подумай. За что.              И тогда Чимин медленно поднял взгляд, встретившись с ним глазами. В них больше не было безразличия. Только отчаяние. И страх. Чонгук знал, что его он тоже увидит. Но отступать уже не было смысла. Либо сейчас что-то изменится, либо уже никогда.              — За то, что я с тобой связался? — выдохнул Чимин.              — Ещё варианты будут? — мягко, но с вызовом.              — Может, подскажешь? Раз такой умный.              Чимин снова попытался сделать вид, что ему всё равно. Но Чонгук сделал свой ход.              — Тебе явно не плевать на меня. Ты оставляешь мне еду.              Чимин начал возражать, но Чонгук жёстко перебил его:              — Закрой рот.              Тот замер. Его глаза раскрылись от растерянности. Непонимания. Он желал исчезнуть из этой ситуации. Спрятаться от всего. От него. Тело горело. Но не только от злости. Оно предавало. И это просто уничтожало изнутри. Им нужно было быть на расстоянии, а не в шаге друг от друга. Им нужно было отвыкнуть. Нужно было найти новый смысл. Отпустить всё. Построить себя заново.              Но Чонгук не собирался уходить. Он впивался под кожу взглядами, оставался тенью в сердце, до боли знакомым голосом в голове, и незримым присутствием в костях. Слишком близко. Слишком. Несмотря на то, как он старался держаться от него подальше. Рваная рана от любви снова начала кровоточить, напоминая о том, что ей не давали никак затянуться.              — Тогда, у сарая, ты был другим.              Чимин не стал перебивать. Уже просто не мог. Просто опустил голову в сложенные руки, в свои сжатые кулаки, которые всё еще упирались в грудь напротив.              — Я видел твои глаза. Тогда, там, я видел то, что ты так упорно отрицаешь. И сейчас вижу это снова.              Слёзы, не спрашивая разрешения, потекли по щекам Чимина, впитываясь в рукава. Он сдерживал всхлипы, сжимая зубы так сильно, что сводило челюсть. Внутри звучало только одно: «Хватит. Хватит. Хватит». Но никто не собирался останавливаться.              — Я ждал, когда мы поговорим. Ты не хотел. Или не мог. Этого я точно сказать не могу. Но факт остаётся фактом: ты меня не выгоняешь. Ты меня терпишь. А знаешь, кто меня тоже терпел? Один человек. А потом оказалось — вовсе нет.              — Чонгук... пожалуйста. Я больше не могу.              — Нет. Ты можешь. Сможешь. Не потому, что я не даю тебе уйти, а потому что ты сильный. Ты умный. Ты должен бороться за себя.              — Пожалуйста... просто... заткнись.              И в эту секунду. В быструю, но бесконечно долгую секунду. Чонгук отстранился. Поднял его лицо за подбородок, посмотрел в глаза, ждал ответа на уровне мимики, действий. Но отстранения не было. Только слезы по щекам, которые влагой впитывались в его пальцы. Он рискнул: осторожно поцеловал. Внутри Чимина сдалось всё. Окончательно. Разломанная душа больше была не в силах противостоять тому, что могло бы помочь ей снова восстановиться. А тело и не пыталась.       Чимин ответил. Кратко. На сколько хватило его души сейчас.              Чонгук убрал руку. Отпрянул. Снова — в глаза, которые медленно открывались. На секунду в коридоре повисла тяжёлая тишина. Чонгук слышал, как сердце колотится не только у него внутри, но и у Чимина. Это биение, хоть и приглушённое, отзывалось в его груди.              Чимин выдохнул, затрясся всем телом. Он упёрся лбом в плечо Чонгука, будто силы окончательно покинули его, и теперь единственный способ не упасть — стоять рядом и не шевелиться. Ладони всё ещё упирались в чужую грудь, но уже без сопротивления. Просто как факт. Как якорь.              — Мне больно, — выдохнул он почти неслышно, и эта простая фраза была не о руках, не о синяках. Она была о чём-то глубже. О трещинах, что шли от сердца, до самого дна.              Чонгук прижмурился, прижал губы к его виску. Он не знал, что сказать. Никакие слова не могли склеить их прямо сейчас. Они только рвали дальше, как осколки стекла под кожей. Но молчать уже тоже было нельзя. Впервые за все эти дни молчания, за все эти недели, что они теряли друг друга по кусочкам, Чонгук почувствовал, что Чимин не призрак. Он живой. Тёплый. Он рядом.              — Прости, — едва слышно сорвалось с губ, будто и не он это сказал, а кто-то за него. — Прости за всё. За ложь, за то, что так поздно…              Чимин молчал. Он просто дышал. Глубоко, натужно. И не от злости, а будто пытаясь вдохнуть заново. Найти в этом воздухе хоть что-то, кроме боли.              — Я... не знаю, как дальше.              Это был не ответ, но и не отказ. Это было не «уйди», но и не «останься». Это была честность, такая редкая между ними за эти бесконечно долгие дни. Чонгук услышал это, как услышал бы крик о помощи, если бы тот прозвучал вслух.              — Значит, давай разберёмся вместе, — просто сказал. Не больше. Не меньше. Без наигранной уверенности, без ожидания. Словно это был самый логичный итог всех их разбитых попыток. — Я не знаю, что с нами будет, — продолжил он, с трудом заставляя себя отступить назад на шаг назад, давая необходимое для решения пространство, — но, пожалуйста, не игнорируй меня больше. Я не прошу вернуться, я не прошу всё забыть... просто... не делай вид, что меня не существует.              — Ты не уйдёшь?              — Нет.              Чимин скользнул спиной по стене вниз, садясь прямо на пол, подгибая ноги. Плечи дрожали. Он снова вытер лицо рукавом, но слёзы продолжали течь, потому что их нельзя было остановить одним движением. Потому что всё копилось слишком долго. Потому что сердце больше не выдерживало. И впервые за много дней Чонгук позволил себе сесть рядом ближе. Не ближе, чем надо. Но и не так далеко, как требовало бы расстояние обид.              — Мне нужно время, — глухо сказал Чимин.              — Хорошо, — тихо, но с надеждой.              Обстановка вокруг оставалась прежней. Привычный же запах хлеба и кофе, та же тяжёлая, давящая воздухом комната. Только внутри что-то чуть-чуть сдвинулось с мёртвой точки.              Мир не стал легче. Проблемы не исчезли. Но эта крошечная трещина в стене молчания была уже победой.