Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…в своём крушении.

      Перед больницей то и дело заходили и выходили люди. Автоматические двери открывались и с шорохом захлопывались. Вокруг не чувствовалось тревоги — только тень боли, тоски и отчаяния в некоторых лицах. А в других — спокойствие, понимание того, что всё позади. Либо они сами, либо их близкие — справились. Даже если не стали окончательно здоровыми, то они были живы.              Чимин сидел на скамейке с каким-то приглушённым эхом пустоты. Как будто что-то лопнуло, рассыпалось и теперь неприятно впивалось в тело изнутри. Он не понимал, откуда это чувство. Но оно было каким-то нужным, освобождающим. Когда он снова вдохнул, ему показалось, что горло болит уже не так сильно, а воздух стал мягче, не таким колючим, как прежде. Можно было списать всё на лекарства, но в этом было что-то ещё. Что-то неуловимое и трудноописуемое.              Он провёл пальцами по обшарпанному дереву. Видимо, скоро скамейку будут красить: краска отслаивалась и оставалась коричневыми кусочками на коже. Чимин стёр их о колено, потом отряхнул ладони друг о друга.              — Чимин, — голос пришёл не от Хосока, а... от Юнги.              Чимин вздрогнул, напрягся, но Юнги лишь кивнул на соседнюю скамейку по другую сторону тротуара. Далеко, но отчётливо там сидел Хосок и медленно махал рукой: «мол, я тут, всё хорошо».              Юнги сел рядом. Почти плечом к плечу, но не касаясь. Чимин не хотел на него смотреть, но от него этого и не требовали.              — Прежде, чем я начну… Тэиль больше тебе не навредит. Он — не опасен, — Юнги выдохнул, собираясь с мыслями. — А теперь… — он выдержал паузу, собираясь с духом. — Прости меня, — тихо, сломанным голосом, каким Чимин его когда-то слышал, но сейчас всё было иначе. — Я испортил тебе жизнь. Я испортил всё, что мог. Я ведь... Чимин... я знал, что ты делал.              Юнги посмотрел на одну забинтованную руку, затем на вторую, неприкрытую, где до этого ставили капельницы. Некоторые порезы были тонкие, как царапины от веток, некоторые слишком явные. Они точно не были свежими, но и шрамами пока не стали.              Это был язык, написанный болью.              Чимин повернул голову и взглянул с недоумением.              — Это не было твоим местом. Не рядом с нами. Не рядом со мной, Чимин. Всё, что ты делал... — он выдохнул медленно. — Всё, что ты делал с собой. Я просто не мог больше этого видеть. Не мог делать вид, что ты в порядке.              Враньё. Всё было не так. Чимин заговорил хрипло:              — Когда ты решил меня бросить… с этим всем… стало ещё хуже. Но...       Ему нужно было сказать больше, но его перебили. Ему нужно было рассказать то, что надо было, но его... перебили.              — Прости. Это всё, что я могу сказать сейчас. У меня нет возможности что-то исправить или поменять. Я правда думал, что так будет лучше.              Чимин отвернулся, поджал губы, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы. Внутри буря из злости, обиды, грусти, пустоты.       Оставленный всеми. Оставленный один. Один — даже тогда, когда уже был одинок.       И это чувство было неправильным. Вина отрезвила. Он знал, что не должен этого ощущать. Но всё равно никуда не уходило, рвалось, бежало и ломало. Веки прикрылись, надо будет обязательно закончить этот разговор иначе, чтобы тот...              — Юнги, — Чимин кашлянул в кулак.              — Да?              — Я любил тебя.              — Знаю.              — А ты?              — Честно?              — Да.              — Я не знаю. Тогда... я почти ничего не чувствовал.              Слёзы катились ниже, по шее, пропитывая ворот футболки. Чимин вцепился рукой в спинку скамейки, сжимая, будто она могла удержать его от падения в себя самого, от желания выложить карты, которые резали по запястьям изнутри.              — Спасибо, — Чимин прикрыл веки.              — За что?              — За то, что извинился, — он вытер слёзы рукой, шмыгнув носом.       «И ты меня», — в голове пронеслось, но вслух не появилось.              — Мне уйти? — Юнги медленно встал со скамейки, глядя на напряжённую, дрожащую фигуру.              — Подожди.              На несколько секунд повисла тишина. Чимин дышал тяжело, с трудом, в груди что-то саднило, будто обожжённое изнутри. Он не повернулся, но сказал:              — Я хочу как-нибудь ещё с тобой поговорить, — Чимин поморщился от боли в горле. — Это возможно?              — Да, Чимин.

✗✗✗

      Когда они приехали в квартиру Хосока, Юнги шёл последним. Плёлся, как будто был лишним, ненужным элементом в этом моменте жизни, чужим даже себе. Но увы, сейчас ему выпала такая роль.              Почти у самой двери Чимин протянул телефон Хосоку с текстом:              Я хочу, чтобы ты отдал это письмо Чонгуку.       Я хочу, чтобы ты сейчас доверился мне и отпустил меня одного домой.       Я хочу, чтобы ты был с ним рядом, если что-то случится.       Я хочу, чтобы ты позаботился о нём, если что-то пойдёт не так.              Хосок это принял так, как не мог бы принять раньше. Но сейчас. Когда он узнал Юнги лучше, а Чимина с новой стороны, в нём что-то изменилось.              — Ты обещаешь мне, что с тобой всё будет хорошо? — Хосок посмотрел в глаза, пытаясь разглядеть в них правду.              Чимин забрал телефон, прохрипел сиплое «да». Вынул конверт из заднего кармана и вложил в знакомую ладонь. А затем просто прошёл мимо. Мимо Хосока. Мимо Юнги. Уверенно, шаг за шагом по лестнице, глядя вперёд и роняя слёзы на серый бетон.              — Куда это он? — Юнги показал пальцем назад на уходящего, потом взглянул на письмо и перевёл взгляд на Хосока.              — Домой.              — И ты так просто его отпустил? — Юнги замер в удивлении.              — Значит, так нужно, — Хосок достал ключи и повернул замок, влажная ладонь всё ещё сжимала конверт.

✗✗✗

      Любовь — чувство сложное. Никто не может дать однозначного ответа, что, вот, именно эти эмоции — те самые.              Подходящие. Нужные. Те, которых ты ждал.              Есть люди, кому любовь не так важна. Но для большинства — это стремление где-то прячется на подсознательном уровне.              Мы ищем тех, кто нас примет — со всеми нашими достоинствами и недостатками, с правильными решениями и ошибками, которых не избежать.              Человеческое существо, родившись на этот свет, встречает многое на своём пути. Задатки, заложенные в нас природой, темперамент, сила восприятия, паттерны поведения. Сначала корректируются родителями, затем социумом.              Воспитание не может быть идеальным. Оно быть таким и не должно.              Однако многие из нас так не получили базового чувства безопасности. Не испытали здоровой привязанности. Искаженное восприятие этих вещей порождает большинство межличностных проблем — тех, что не решаются щелчком пальцев.              Корни идут оттуда.              Но, чтобы до них добраться, нужно пройти долгий, непростой путь.              Увидеть себя заново.              Не тем, кем тебя сделали. Не тем, кем ты стал не благодаря, а вопреки. А тем, кем был внутри с самого начала.              Нельзя отрицать того: каждый человек наполнен травмами. И одна боль у разных людей может сотворить совершенно разный эффект.              Кто-то, пережив жестокость, стал жестоким к себе.              Кто-то — к окружающим.              А кто-то — и к себе, и к другим.              И это только три пути.              Самые очевидные.              А их точно гораздо больше.              И, если когда-то на твоём пути встретится человек, который будет тебя убеждать:              «Ты мог справиться лучше» —              Нет.              Не мог.              Потому что ты — это ты.              И ты сделал всё, что было в твоих силах.              Чонгук нервно водил пальцем по экрану телефона. Сообщений не было. Звук открывающейся двери встрепенул его, и он мгновенно выскочил из уже ставшей за день привычной комнаты навстречу. Но среди тех, кто зашёл, не было того, кого он ждал.              — Где Чимин? — спросил он у обоих, совсем забыв про обещание называть Чимина по-другому при Юнги.              Хосок снял обувь, развернул Чонгука от себя, положил руки ему на плечи и мягко повёл обратно в свою комнату.              — Юнги, побудь пока здесь, ладно?              — Ага, — отозвался тот.              Они зашли в хорошо освещённую комнату. Чонгук снова повторил свой вопрос, но Хосок жестом указал на кровать:              — Сядь, пожалуйста.              Чонгук подчинился.              — Чонгук, я знаю, что ты сейчас в замешательстве... если честно, — Хосок хмыкнул. — Я тоже. И я понимаю, как ты сейчас переживаешь. Но Чимин передал тебе это, — он протянул письмо. — Думаю, там что-то важное. Так что... прочти. А я... я просто посижу тут, — он кивнул на стул у небольшого стола, стоявшего немного в стороне, ближе к холодильнику, и сел.              Чонгук открыл конверт, вытаскивая листы бумаги, исписанные рваным, нервным почерком. Местами чернила будто были размазаны. Словно от слёз?              Глаза бегали по строчкам, пытаясь уловить суть, самое важное. В какой-то момент Чонгук стал тонуть в словах, держа листы крепко в руках и падая боком на постель. Рука задрожала. С каждым прочитанным словом письмо будто наливалось тяжестью, и удерживать его становилось всё труднее.              Но вмиг внутри всё обвалилось. Он сжал оба листка в кулаке, упёрся лбом в постель, громко выдохнув.              Хосок не двигался. Он ждал.              — Ну и где этот придурок сейчас? — Чонгук сказал это достаточно громко.              — Сказал, что домой поехал.              — И ты его не остановил? — он резко сел, сжав бумагу в кулаке сильнее.              — Я не могу его вечно останавливать. Думаю, теперь это право — больше принадлежит тебе, чем мне, — он выдохнул, почувствовав в горле горечь. Да. Так было лучше и правильнее всего.              — Мог бы хотя бы... — Чонгук аккуратно расправил листы, сложил их обратно и убрал в конверт. — Я поеду к нему.              — Вызвать тебе такси? — Хосок встал, вглядываясь в глаза Чонгука.              — Да. Думаю, это лучший вариант сейчас, чем добираться автобусом.              — Хорошо. Только набери сообщение, что и как. Просто хочу знать, что вы оба в порядке. Ладно?              — Да. Обязательно, — Чонгук взял телефон и шумно выдохнул, прося продиктовать новый номер Хосока, потому что так, до сих пор, и не узнал его.

✗✗✗

      Квартира встретила одиночеством. В воздухе стоял слабый запах пыли и застоявшегося жасмина из старой ароматической свечи на подоконнике. Раньше это чувство его душило и разрушало, но в данный момент... Все эмоции протекали через него и уходили в подсвеченное небытие. Кажется, он сделал всё, что мог, всё, что смог.              Не раздеваясь, он прошёл в спальню, зацепив носком ботинка край ковра — запнулся — сделал ещё пару шагов, и упал спиной на кровать, вдыхая покой. Одеяло хранило остаточное тепло, как будто кто-то ещё недавно был здесь. Но это игра воображения.              Нет. Он вовсе не сдался обстоятельствам. Обстоятельства стали его частью, которой он старался всегда избегать. Перемены, ищущие в нём трещины, чтобы превратить их в разломы, проваливались в своём желании разрушить его безопасность.              Чимин ловил невидимые нити невидимыми руками, давая им обжиться в сердце. Он представил, как они мягко тянутся к его внутренностям, как будто светящиеся корни из сна. Что бы ни решил Чонгук, что бы он ни сделал, теперь он знал, что выложил всё, что было в его внутренних изломах, сверкающих, словно лезвия ножа на лунном свете.              Нет. Ему не было всё равно. Просто он принял все факты своей жизни, как то, что исправить уже нельзя. Весь его путь, пусть и наполненный ошибками, болью, криками, больше не напоминал ему о том, что это надо заглушить, похоронить, спрятать ото всех.              Право быть собой. Право быть обычным человеком со своими проблемами, ранами и их источниками. Он понял, что этого не нужно было заслуживать. Это просто должно было быть. Не надо ждать одобрения от кого-то.       В простых вещах ему, конечно, давалось легко, когда это касалось лишь части него. Но его целого... Он думал, что так быть не должно. Что он должен себя исправить. Подстроить. Вбить себя в хоть какую-то систему, где можно получить немного привилегий.              Но ни одна система — не могла его принять. Потому что все они для него были чуждыми, неподходящими.       Привнося в себя новые краски, он проваливался всё глубже в тернии, из которых с каждым разом всё тяжелее и тяжелее было вырваться.              Истерзанные руки кровоточили меньше, чем израненное сердце. Так казалось каждый раз, когда лезвие разрезало кожу. Из-под неё росли тонкие сучья колючих кустов. На время. Лишь на время они замедляли свой рост, но потом появлялись всё новые и новые ветви, опоясывающие от запястий до сгиба локтя. Он вспоминал эти моменты, словно смотрел на них сквозь мутное стекло, не веря, что это был он сам.              Чимин прикрыл глаза и даже не услышал, как через какое-то время в комнату кто-то вошёл. Медленно. Почти неслышно. Боясь нарушить тишину приближающейся ночи. Половица скрипнула, как старое дерево в лесу, где никто не ходит.              — Чимин?              Сначала Чимину показалось, что он во сне, но, когда его позвали снова, он медленно открыл глаза. Тени на потолке дрожали, будто дышали вместе с ним.              — Ты напугал меня, — Чонгук выдохнул, сел рядом на кровать на колени, взял руку Чимина в свою. Тёплую. Живую.              — Это не сон? — Чимин повернул осторожно голову. Слёзы начали катиться по щекам беспрерывно, замыливая картинку.              — Нет. Не сон, — Чонгук лёг рядом, вглядываясь в глаза, в которых плавала вся вселенная боли и нежности. В его голосе дрожало что-то хрупкое, как крыло бабочки, случайно пойманное в ладонь.              Чимин положил руку Чонгуку на щеку, поглаживая. Кожа под пальцами казалась реальной, мягкой, как подтверждение, что он не один.              — Я соскучился.              — Я тоже, — голос Чонгука чуть сорвался. Он тоже не мог сдержать слёз.       Они молчали пару минут, пытаясь прийти в себя.              — Я так устал, — Чимин притянул Чонгука ближе, обнимая. Его руки обвили плечи, будто стараясь не отпустить, будто именно так можно было спастись.              — Я тоже, — он обнял в ответ, упираясь лбом в грудь напротив, чувствуя, как его макушка утыкается в чуть прохладный нос, и от этого замирает дыхание — будто от чего-то настоящего, что больше не исчезнет. Предыстория Минги из банды «Санджа» — https://t.me/mensa_evento/20?single