Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…по своему желанию.

      Ночной воздух выходил из окна мягкими порывами. Гирлянда медленно гасла, а потом освещала комнату, которую пару секундами ранее почти не было видно. Пол под ногами холодил ступни. Юнги сидел за столом и смотрел на стоящие ручки и карандаши с кисточками в пластиковом фиолетовом стакане. На нём были нарисованы небрежно, скорее всего гуашью, розовые фиалки.              — Долго ты ещё будешь тут находиться? — Хосок лежал на кровати, наблюдая за меняющими цвет шариками гирлянды.              — Я... — Юнги задумался, но не смог найти ответа.              Хосок позволил ему остаться рядом, но не позволил с ним спать на и без того маленькой кровати. Хосок разрешил обустроиться на полу, на надувном матрасе — как раз справа у стола. На расстоянии от Хосока, но достаточно близко к тому, чтобы быть хотя бы не далеко.              — У тебя своя квартира есть. Да и толку тебе здесь сидеть? Ты же понимаешь, что я не могу тебя простить? Просто не могу.              Юнги не мог доказывать обратное. У него были силы, но не было подходящих слов. Тот поцелуй был порывом, он надеялся, что Хосок его простил. Ему казалось, что в глазах он именно это и увидел тогда, как и в движениях губ. Либо Хосок сейчас врал, либо он — банально обманулся.              Хосок устало выдохнул:              — Честно. Я не понимаю, чего ты ждёшь? Ну, не получается у нас. И не получится. Мы — разные. Я пойду своей дорогой, а ты — своей. Я уверен, что ты начал меняться в лучшую сторону. Твои слова и действия говорят за себя, но я ещё помню, Юнги. Слишком хорошо всё помню.              Юнги взял карандаш из стакана. Начал крутить его в пальцах. Почему-то он чувствовал что-то между строк сказанных слов. Раньше такого не было. Но спустя столько времени вместе, после того, как он стал открываться людям... С каждым новым диалогом он стал обращать внимание на то, чему раньше не придавал даже тени значения.              Поэтому. Сейчас. Он выбрал молчание. Внутри прорывались старые реакции на то, что говорил Хосок, но ему удалось их подавить. Не без усилий, не без труда, но удалось.              — Скажешь что-то?              Юнги наблюдал за карандашом. Просто сосредоточиться. Пусть он говорит — не будет вмешиваться.              — Слушай, — Хосок сел резко на постели. — Уже почти месяц прошёл. Давай поругаемся, как обычно. И ты пойдёшь курить на улицу, а потом просто ляжем спать.              Юнги тихо усмехнулся. Да. Так и было. Из раза в раз. Но этот сценарий... Надо было давно его попробовать переписать. Точнее, выкинуть, и наполнить новыми строчками и смыслом.              — Ты чё ржёшь? — Хосок воспринял это на свой счёт, встал твёрдо и сжал кулаки. — Господи. Как ты мне надоел. Как же ты мне надоел.              Не прошло пару секунд, как Хосок подошёл к матрасу и стал его сдувать, нажимая руками на поверхность, чтобы весь воздух поскорее вышел.              Юнги не шелохнулся. Даже не наблюдал. Слух позволял и так уловить всё, что требовалось.              Закручивание матраса, встряхивание простыни, пледа, скольжение наволочки с подушки. Всё это сопровождалось злым и прерывистым дыханием. Прошло лишь три минуты, а на месте, где спал Юнги, уже остался только голый пол.              — Всё! — Хосок подошёл к нему, Юнги медленно перевёл взгляд, поймав чужие глаза, наполненные не только гневом, но и отчаянием.              Повисла тишина. Только звук карандаша, который положили на стол.              — Ты так и будешь строить из себя стену?!              Юнги приподнял брови, покивал головой и развёл руками в стороны, мол «ну, что ещё делать?». Так беспечно. Так просто. А внутри Хосока всё заклокотало.              — Тогда иди стройся в свою квартиру! — голос стал громче, недовольнее.              Юнги посмотрел на стакан, взял ручку и тоже стал её крутить в пальцах. Будто ничего не слышал.              — Да, ёбаный в рот! — Хосок своей ладонью прекратил движение, надавив на чужую и прижав её к столу.              И снова кивок. Как будто ничего не произошло. Как будто Хосок ничего не сделал. Как будто он не кричал так, что отдавался крик от стен, врезаясь в уши громкостью.              Казалось, что у Хосока в голове начала кипеть та самая серая жидкость. А крышечка должна слететь вот-вот. Он шумно дышал через нос. Придавил руку сильнее. Чтобы точно вызвать боль. Но Юнги только сжал едва заметно зубы, смотря на происходящее.              Юнги не реагировал. Не злился, не ругался, не пытался это прекратить, чтобы заступиться за себя же. Хосок замер. Когда он понял, что сжимает не сопротивление, а боль, — и отпрянул, как от ожога.              Хосок сдался. Вогнал в лёгкие воздух, отвернулся. Думал собрать вещи Юнги, которых не было. Только худи. Потому что в комнате было тепло. Он поднял его и кинул на голову чужую.              Юнги медленно стянул её, положив на стол.              — Да ты заебал!              Крышка не просто слетела, а поднялась вместе с паром злости. Взлетела так высоко, что рухнула с грохотом обратно. Хосок подошёл, схватил за ворот, начал трясти. Ему хотелось вытряхнуть ответы, хоть это и было не в его стиле. Но он надеялся, что Юнги среагирует. Как тогда, когда он замахнулся на него в кафе.              Но и эта попытка провалилась.              — Блять, ты в кататонический ступор впал?! — Хосок размахнулся ладонью, ждал ответа, ждал защиты.              Нет. Он не собирался ударять. Просто хотел проверить.       Ничего.              — Да, что с тобой не так?! — Хосок, наконец, отстал. Отпустил футболку. Бесцеремонно взял сигареты из его худи и зажигалку. Вышел из комнаты. Хлопнул дверью. Вернулся со стулом. Поставил напротив. Поджёг сигарету и выпустил дым в лицо напротив. Тот даже не поморщился.              Они смотрели в глаза друг другу. Долго. Через какое-то время Юнги вынул из сжатой в руке пачки одну сигарету. Хосок провёл по колесику пальцем и поджёг её. В этом было что-то иное. Что-то ранее Хосоку недоступное.              Он думал, что Юнги воздвигнул что-то новое. Что ему не разрушить. А оказалось — там ничего не было. Только пустота. А вокруг пустоты вились эмоции. Они были, но не имели опоры. Не имели плоти. Только бестелесные обрывки чувств, колеблющиеся, как тень на воде.              Во взгляде Юнги — тотальная боль.              Хосок понял.              Юнги не уйдёт.              Даже если ему удастся выставить его из квартиры, то будет ночевать под дверью.              Сможет вывести из здания, то сядет у двери подъезда и будет ждать.              Отвезёт домой — вернётся и будет звонить в домофон.              Потому что не хотел потерять, как тогда и сказал.              Хоть и не вернул.

✗✗✗

      Через день. После смены. Хосок вернулся с работы, распахнул дверь и тут же почувствовал запах кофе и тёплого воздуха в квартире, в комнате его встретил что-то печатавший на ноутбуке Юнги. Тот сидел, склонившись над клавиатурой, как будто весь день был здесь, не сдвинувшись с места.              Откуда этот элемент техники взялся, он понять не мог. Ноутбук выглядел чужим. Слишком новым. А телефон — до боли знакомый. Разбитый. Но стоящий на зарядке. Лежавший на столе. Мигающий пятнадцатью процентами.              Юнги сам вернул матрас на место. Сам вчера лег спать туда, где был всё время. Ни единого слова. Просто факт.              Что он остаётся. Даже если Хосок сделает всё, чтобы от него избавиться.              Но сегодня Юнги нарушил эту игру, заговорив первым:              — Сколько аренда жилой квартиры стоит?              Хосок сухо произнёс цену. А потом сказал, что платит только половину.              — Понял, — Юнги что-то записал в блокнот на компьютере и захлопнул его. Щёлкнул крышкой с глухим звуком, словно поставил точку в важном разговоре.              Хосок собрал нужные вещи и пошёл в душ, перекинув полотенце через плечо. Он включил воду, бросил чистую одежду на стиральную машину. Пол под ним прохладный, плитка поскрипывала под босыми ступнями. Выдохнул. Разделся. Настроил температуру воды.              Струи стекали по телу. Прикрыв глаза, он упёрся одной рукой в стену.              — Надоело, — тихо он прошептал сам себе, беря из кармана своих штанов, лежащих рядом, футляр с водонепроницаемыми наушниками.              Включил музыку на телефоне. Гитарные переборы наполнили пространство, словно занавес между ним и реальностью опустился. Заглушил внутреннее нечто, тянущее из него все силы. Задвинул шторку. Надеялся, что вместе с водой в слив уйдёт вся неопределённость и тоска. Тоска по Юнги. Как бы он ни хотел. Он простил. Соврал, что нет. Опять притворился. Только теперь не ради удовольствия другого, а ради себя.              Он вздрогнул. Ему показалось?              Шторка чуть коснулась плеча, а затем...              Холодная дрожь пробежала вдоль позвоночнику. И вдруг...       Ладони — спины.              Не его.              — Какого... — Хосок хотел развернуться, но его упёрли в стену головой. Грубо.              Хосок резко выдернул из одного уха наушник. Повернулся со всей силы и вжал абсолютно голого Юнги в ледяной кафель стены.              — Ты что делаешь?! — ярость в голосе едва скрывала испуг. Мокрые волосы Юнги прилипали ко лбу.              И он, как полный идиот — стоял и улыбался.              Хосок впервые видел его раздетым. Уязвимым. Настолько открытым, что казалось, сейчас воздух между ними загустеет, словно плотная ткань.              — Хосок, я пришёл попросить прощения, — Юнги не двигался, смотрел в глаза неотрывно, пытаясь убедить, что говорит искренне.              — Где?! В душе?! — Хосок смотрел изумлённо, отпустив. — Может, тебя тоже в психушку? К Тэилю?              Но Юнги. Юнги...              Хосок не успел среагировать, как увидел его уже на коленях — в самой ванне, на мокрой холодной поверхности. Они скользили, но он будто не чувствовал ни холода, ни боли. Такой... другой. Будто не Юнги вовсе. Как будто его подменили. Чтобы он — на коленях, да ещё и вот так? Это что, сон?              — Хосок, — он опустил голову, положив руки на свои колени. — Прости. Это всё, что я могу сказать. У меня нет оправданий.              — Нет, ты точно спятил! — Хосок попытался его взять под руки, чтобы поднять, но тот остановил его руки, сжал немного.              — Нет.              — Что «нет»?! Вставай нахуй!              Юнги отпустил руки Хосока.              — Не встану. Не встану, пока ты не скажешь, что можешь простить. Не встану, пока ты не позволишь снова к тебе прикасаться. Не встану. Я хочу быть настоящим и рядом с тобой. Делай, что хочешь. Я просто хочу быть рядом.              Хосок присел и поднял чужой подбородок, посмотрев в отчаявшиеся глаза. Сейчас взгляд Юнги был несломленным, он был вывернут наизнанку. Сейчас он мог бы отомстить. Показать, какую боль ему причинил Юнги. Показать, как тот с ним поступал. Как он хотел оставаться рядом с ним, несмотря на физические и моральные раны.              Вот. Тот самый шанс. Шанс почувствовать власть над тем, кто всегда использовал его.              Хосок понял. Та истерика стащила наживую с него все эти тупые шипы, которыми он истязал окружающих. Он сам помог ему их вытащить. С кровью, с криком, с непрекращающимися слезами. Характер никуда не делся. Но душа, как подбитая пулями птица, неуклюже билась в груди.              Юнги цеплялся за Хосока.              Как когда-то он цеплялся за него.              — Блять, — Хосок сжал губы.              Нет. Он ничего не сделает. Он не тронет его.              — Скажи сейчас честно, — Хосок сжал чужой подбородок. — Ты любишь меня или просто не знаешь, с кем ты можешь быть таким?              Юнги проморгался. Руки затряслись. И от вопроса, и от холода. Потому что вода быстро испарялась с кожи.              — Люблю, — голос дрогнул.              — Ты уверен?! — хватка стала сильнее.              Хосок искал хоть намёк на ложь. Во взгляде. В речи. В мимике.              — Да, — хрип.              — Тогда приди в себя. Не устраивай сцен. Я соврал. Я простил, — Хосок поднял свой наушник со дна ванны, схватил полотенце, вылез и мокрыми ногами прошёл к двери. Обернулся.              На секунду замер.              Услышал всхлипы.              Пальцы сжались на ручке.              Словно он держал в руках не металл, а решение. Что-то важное.              Надо дать немного опоры.              — Мойся и в кровать иди. Сегодня спим вместе, — Хосок сказал это чётко, громко. Вышел. И вместо того, чтобы хлопнуть дверью, тихо её прикрыл.

✗✗✗

      Хосок вытерся, нашёл свои домашние штаны и футболку и устало опустился на кровать. Картинка Юнги на коленях так и не хотела уходить. Ни с глаз долой, ни из сердца вон. Лучше бы ему солгали. Лучше бы он увидел это в том отчаянии, в котором Юнги тонул.              Но нет.              Это была та самая искренность, что может вспороть внутренности, перебрать их, потрогать, а потом сложить обратно и зашить, криво, но навсегда.              Мягкий свет медленно пролился на стены и потолок, отблескивая в стеклянных бусинах. Надеясь, что каким-то волшебным образом подсветится не только комната, но и те нужные слова, что должны были прозвучать. Слова, которые всё ещё не выстраивались в голове. Ждать уже не было смысла.       Когда Юнги зашёл. В его вещах, в тех, в которые он и собирался переодеться, Хосока кольнуло. Домашний, такой родной человек. Словно они были знакомы много лет и провели вместе несчётное количество дней.              Юнги приблизился, сел на постель, скрестив ноги. Тихо. Словно мышь. Плечи опущены. Взгляд в никуда.              — Итак, сейчас мы будем разговаривать. Хотя бы попытаемся, — Хосок тоже сел, напротив. Смотря на сгорбленную фигуру, голова которой тут же опустилась вниз и кивнула. — Нет. Давай словами. Чай, не немые.              Хосок хотел услышать его.              — Да, — Юнги отозвался твёрдо, насколько позволяло его положение.              — Сейчас ты меня выслушаешь. От начала и до конца. Потом скажешь, что думаешь. И уже решим вместе, стоит ли вообще начинать то, что так скоропостижно закончилось. Окей?              — Да.              — Юнги, мне тебя не жаль. Не потому, что я чёрствый или ненавижу тебя. Вовсе нет, — он заметил, как чужие плечи вздрогнули, почти незаметно, но не от него ускользнуло. — Просто я не приму это в отношениях с партнёром. Поэтому у меня есть условия, — он смотрел в упор, прожигая взглядом, но Юнги так и не поднимал головы. — Ты собираешься в кучу. Перестаёшь быть размазнёй. Я начал встречаться с сильным человеком, главой банды, который верил в себя, в свои силы. Пусть твои пути достижения покоя противоречат моим принципам. Найди, сука, новые!       Тишина в ответ. Он продолжил:              — Я не дам ни себе, ни тебе быть в отношениях из-за жалости и сломленности. Я помогу тебе, если тебе это нужно, если ты попросишь. Но манипулировать мной не надо. И если ты ещё раз встанешь на колени, чтобы просить прощения, а не чтобы отсосать мне — то точно меня потеряешь.              Юнги хрипло засмеялся. В этой улыбке проскользнуло что-то настоящее, не надломленное. Шутка вышла достаточно достойной, чтобы он, наконец-то, перестал строить из себя жертву и очнулся. Поднял глаза.              Хосок встретил взгляд стойко. И продолжил:              — И теперь, когда ты ещё внимательнее меня слушаешь. Ты способен найти баланс. Не обязательно быть саркастичным ублюдком — можно просто быть саркастичным. Необязательно быть грубым и холодным — можно быть жёстким, но не причинять боль другим. Если ты этого не умеешь — учись. Давно пора, — Хосок положил руки на колени, стёр пот с ладоней, чувствуя, как пальцы подрагивают от напряжения.              Несмотря на твёрдость интонации, в его груди бился нервный барабан — тревожный, громкий, чужой.              — Я понял, — улыбнулся Юнги.              — Что ты понял?              — Стоять на коленях только, если собираюсь сделать минет.              — О, господи, — Хосок прикрыл лицо ладонью, но внутри что-то отпустило. Как будто стало светлее. — Вот и продолжай в том же духе. Нехуй ломаться из-за своих ошибок. Упал — встал...              — Выебал, — оборвал его Юнги, улыбнувшись.              — Я хотел сказать другое, но твой вариант тоже неплох, — он уронил смешок, с облегчением, как будто из него вылетел камень.              Юнги становился самим собой.              — Но я хочу, чтобы ты меня выебал. Как на это смотришь?              — Что? — он вскинул взгляд, в котором вспыхнули одновременно непонимание и растерянность. Всё это отразилось на его лице, как в зеркале.              — Ну, ты пока над этим подумай. А я на улицу, покурить. Что-то вечер выдался нервный, да? — Юнги встал, плавно, как будто был полон намерений и решений, взяв всё нужное и уходя из комнаты. Оставляя за собой шлейф неясности и лёгкой, новой дерзости.

✗✗✗

      — Ты сейчас прикалываешься или что?! — Чимин выплюнул кофе прямо на свой несчастный десерт, секунду назад поставленный перед ним, торопливо хватая салфетки и вытирая замызганный, давно не протёртый стол в кафе.              — Ну, ты же его... Ну, — Хосок растерянно заикался, тщетно ища подходящие слова. Стеснение буквально сковывало его, мешая говорить прямо.              — Не знаю. Прочти там статьи по теме. Посмотри видео. Почему я тебя должен учить? Как, извините, ебать Юнги, — Чимин закончил начатое, словно бросил гранату в тишину, а потом спокойно отхлебнул кофе, будто в чашке был не латте, а крепкий алкоголь.              — Мне, как-то, удобнее было к тебе обратиться. Между нами говоря, я вообще не знал... что ты... А-а, — Хосок мучительно подбирал тактичные и безопасные формулировки, в какой-то момент просто стукнувшись лбом о стол пару раз, сдавшись.              — В активной позиции, ведущий, столько названий, а ты ни одного не смог подобрать, — усмехнулся он, негромко, понимая, как сильно это только смутит друга.              Как он и думал. Щёки Хосока вспыхнули ярким алым. Он даже не решался поднять голову, будто надеясь провалиться лицом в стол, слиться с его поверхностью, пусть и жёлтой, как пластик из дешёвого конструктора.              — Ну, реально, я не хочу, как он, причинить ему боль. Но он настаивает, что просто пиздец. Мы с ним буквально начинаем орать на весь дом. Один раз сосед вернулся невовремя. Я даже телефон не проверил, а, оказывается, он предупредил, что приедет ночевать. Он стучал в стену так, что я думал — сейчас пол под нами провалится. Нас явно было слышно, — пробурчал он, не глядя, почти себе под нос.              На слове «сосед» у Чимина проскользнула лёгкая тень задумчивости. Но тут же сосредоточился на остальных словах.              — А почему он это предлагает? Что изменилось? — Чимин медленно взял чайную ложку, отломил кусочек десерта с края и аккуратно положил в рот. На миг прикрыл глаза, будто поймал момент настоящего наслаждения.              — Да, я бы знал. Он что-то говорит о том, что так точно мне ничего не сделает. Что поменяться ролями — охуенный вариант для того, чтобы развить наши отношения.              — М-м-м...              — Что «м»?! — Хосок резко поднял голову, бросив на него острый взгляд.              — Да ничего. Думаю, в этом что-то есть. Он не умеет тебя ебать, поэтому решил, что так будет лучше. Типа, он вообще странный.              — Странный?              — Ну. Честно, — Чимин прожевав новую ложку десерта, наклонился через стол и что-то очень тихо прошептал Хосоку прямо на ухо. Настолько тихо, что услышал только он.              — Нихуя себе.              Чимин торжествующе откинулся обратно на спинку кресла, хихикнул и довольно улыбнулся.              — Чимин, если это правда, то я стал понимать ещё больше, чем изначально.              — Мне нет смысла врать, — он подмигнул с той самой своей фирменной, почти детской улыбкой. — Может, тебе это пригодится. Он, знаешь, такой... С такими даже интереснее такое делать.       — Всё, замолчи! — лицо Хосока вспыхнуло с новой силой, будто его залили ведром кипятка.

✗✗✗

      Хосок готовился. Готовился так, как не готовился даже к выпускным экзаменам в школе. Посты, статьи, даже книгу купил. Подчёркивал фломастером важные пункты, рассматривал схемы и фотографии, через силу посмотрел порно-сайт. Он поставил очередное видео на паузу спустя десять минут.              — Нет, это слишком... — сказал он тихо, но Юнги, лежавший на кровати с ноутбуком и печатавший что-то размеренно и сосредоточенно, услышал.              — Что «слишком»? — его голос прозвучал буднично, без тени удивления.              Но Хосок замахал руками, будто его поймали с поличным.              — Н-ничего, ничего! — он резко вскочил со стула, судорожно схватил телефон, на экране которого ещё мигал сайт, и пулей вылетел в ванную.              Юнги проследил за ним взглядом, прищурился, но ничего не сказал.

✗✗✗

      — Ты долго будешь от меня шарахаться? Не думаю, что это способствует нашему взаимопониманию, — Юнги сидел, развалившись на скамейке, лениво куря и устремив взгляд на Хосока, который не сразу его заметил. Из-за солнца или собственных мыслей.              Он возвращался с утренней смены. На улице ярко светило солнце. Воздух был прозрачным, но сухим, и пыль в лучах плясала золотом. Рюкзак на плече стал вмиг тяжелее, чем обычно. Нет, Хосок не прятался, не избегал. Просто не знал, как начать. Знания устаканились. Чётко и по пунктам. Но как их превратить в действия?              Сев на скамейку рядом с Юнги, он задумался, вдыхая уже привычный дым сигарет.              — Да я. Не знаю. Боюсь лажануть. Сделать что-то не так. Я ж не ты, — хмыкнул Хосок.              — Я за это извинился, — с обидой бросил Юнги. — Да и мысли я читать никогда не умел. Ты отлично изобразил оргазм и наслаждение. Так возьми другую роль.              — Я не хочу брать роль. Я хочу быть собой. Иначе — в чём вообще смысл? — голос его стал жёстким, колючим.              — Ну, да. Ты прав. Где-то ты умнее меня, но точно не везде, — усмехнулся Юнги, не без насмешки.              Хосок разозлился. Встал. Наклонился над ним, вырвав сигарету из пальцев и отбросив её в урну. Схватил сзади за шею и приблизил своё лицо к его. В глазах пылал вызов. Желание докопаться. Проверить. Найти то, что он узнал недавно.              — Ты такая грубая сука, Юнги. Честно... Как будто сам нарываешься. Хочешь, чтобы я вот так с тобой говорил, да?              Ни страха. В глазах нет страха. И нет неприязни. Там что-то плескалось. Что-то неочевидное. Густое и притягательное.              Интересно.              Юнги промолчал.              Хосок отпустил.              Юнги выдохнул глухо.              Хосок заметил.              Дрожащие пальцы, чуть сжатые в кулак. Отведённый, слишком резко, взгляд.              Шея покраснела.              Но не от его рук.

✗✗✗

      Воздух выходил рвано из лёгких. Всё казалось зыбким, будто даже очертания предметов стёрлись. Тьма ночи не просто делала комнату серой, но ещё расплывчатой, вязкой, как дым. Тяжёлая тишина будто дышала стенами. Шторы плотно задернуты, даже свет луны не попадал сюда. В это пространство, где каждый шорох казался нарушением, где стоны становились слишком явными, но всё же — почти беззвучными.              Иначе его сосед проснулся бы.              Хосок сидел на кровати. Смотрел в упор. Ему было трудно найти это в себе. Колоссально трудно. Но это того стоило. Тело перед ним дрожало, будто от мороза, но всё же от жара. От возбуждения. Прилипшие волосы ко лбу Юнги, рваное дыхание — всё говорило само за себя. И пусть тот был в одежде, этого было достаточно. Достаточно, чтобы видеть лицо и шею, окольцованную ошейником из искусственной чёрной кожи.              Хосок потянул за поводок из овалов железа, соединённых между собой. Юнги поднял голову, не открывая глаз.              — Посмотри на меня, — приказ, произнесённый не громко, но с таким давлением, что воздуха стало меньше.              Юнги открыл глаза. Зрачки слегка расширены, взгляд затуманен, но узнаёт. То самое, что он увидел тогда, но этого было мало. А сейчас читалось настолько легко, что можно было даже не копаться.              — Так вот, что у тебя внутри? А я думал, что ты неприступная и ледяная скала, а оказывается... — он снова дёрнул резче, как будто выдирая признание изнутри.              Юнги чуть не повалился вперёд, но упёрся ладонью в пол. В пальцах дрожь. Он схватился за ошейник, чувствуя, как мех неприятно липнет к коже. Он знал. Точно останется красным.              — Тебе... — выдох, как будто проглоченный воздух царапал горло. — Кто тебе это… Чимин рассказал, да? А я всё не мог понять, к чему ты готовился. Зачем с ним виделся.              — Заткнулся, — резко, с хрипотцой. Рывок — и Юнги упёрся в кровать между раздвинутых ног руками. — Хотел — получи.              Хосок обернул поводок вокруг руки максимально и потянул Юнги на себя, впиваясь в его губы остервенело. Он не давал ему вдохнуть, держал так крепко, как мог. Пока тот не застонал.              Головокружение, тугая боль в шее и возбуждение слились в одно целое. Пожар в груди было не унять. Он не ломался — он горел, смеясь внутренне от этого. Ему это нравилось. Отдавать контроль. Кому-то, кроме себя. Превратиться в пепел — чтобы стать кем-то живым.              Он доверял Хосоку. Но даже если бы тот сделал что-то не так, он хотел бы наплевать. Плевать, чтобы продолжать тонуть. Ощущение, когда в голове не остаётся ничего, кроме чужих касаний, чужих приказов, было для него, как вдох посреди бесконечно зелёного леса, где не нужно быть сильным, не нужно отвечать, не нужно бояться.              С самого детства он отвечал за всё. За всех. За брата, мать, непросыхающего отца. Потом банда. Между ним и Чимином была эта тайна. Разве что договор о неразглашении был не подписан. Чимин был первым, и Юнги всегда думал, что последним. Что больше никому не скажет, что он на самом деле хочет. Но вот, Хосок случайно докопался до истины.              Истины, пусть ещё и не цельной, но той которая рвала изнутри, заставляла сердце биться быстрее, растворяться в сильных руках и повиноваться. Без вины. Без страха. Без слов.       С разломленной жёсткой, вросшей под кожу, бронёй.              — Раздевайся, — Хосок небрежно бросил поводок на пол.              Раздался звон железа, как эхо за гранью приличий.              — Я не готов.              Хосок хмыкнул, смотря на капли пота, что стекали с висков вниз, будто следы чужих прикосновений.              — Какой цвет?              — Зелёный.              — Не пизди мне тогда. Ждал, видимо, каждый день, да? — Хосок поставил локти на колени, посмотрев в упор. — Отвечай!              — Да. Ждал.              — Ну вот и замечательно. Снимай, — он кивнул на вещи, которые всё ещё скрывали чужое тело.              Уязвимость и стыд расходились обжигающим жаром по телу, будто внутренняя температура поднималась от слов. Хосок хотел отвернуться. Неловкость грызла. Не привык. Но всё-таки, заставил себя смотреть. Внимательно. Следя за каждым движением. Он почувствовал это — интерес к реакциям Юнги, интерес к его действиям. Возбуждающий до того сильно, что член неприятно упирался в джинсы.              Когда Юнги разделся, он приказал ему лечь на кровать. И, нет, он помнил, как было больно ему, поэтому приготовил всё заранее. Он доминировал. Но предел — есть предел. Его надо избегать. Особенно в таких хрупких ролях, когда один берёт власть над другим.              Надавить — но не сломать.              Грубо — но не так, чтобы навредить.              С нажимом — но не так, чтобы заставить захлёбываться в истерике.              Каждый толчок был глубже. Увереннее. Юнги упирался лбом в подушки. Стонал. Мгновение будто теряли время: секунды тянулись, как жидкий мёд, тягуче и медленно. Когда Хосок влепил смачно по его ягодице — он услышал такой стон, что всё внутри рассыпалось на атомы, а потом собиралось обратно под кожу горячим приливом желания.              Юнги хотел к себе прикоснуться, но Хосок не дал. Ударил по руке. Услышал всхлип. Притянул к себе за бёдра. Нагнулся. Шёпотом произнёс:              — Цвет?              — Зелёный, — голос сорвался с хрипом с покусанных до крови губ.