Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…до прощения.

      Через шторы мотеля потянулся свет. Новый день. В котором жили старые эмоции. Не совсем старые, конечно. Но точно вчерашней свежести. Хосок не потянулся, как обычно это делал, хоть тело этого и требовало, отзываясь ломотой. Он осмотрелся. Сел. С груди свалился плед. Юнги спал рядом. Окно нараспашку. Стоял стойкий запах сигарет.              Скорее всего он курил всю ночь. Судя по количеству окурков в пепельнице на подоконнике. И двум пачкам лежащим рядом.              Юнги вздрогнул всем телом. Застонал во сне. Будто его ударили. Хосок сначала думал, что лучше не надо, но, всё же положил ладонь на его бок. С небольшим нажимом. Дрожь в теле начала сходить на нет. Он ощутил, что плед был ещё теплый. Понял. Юнги его и укрыл. Поэтому поступил так же.              Хосок прикрыл глаза и прошептал:              — В этом нет никакой логики, но я слишком тебя люблю.              Он осторожно коснулся прядей волос Юнги. Почти невесомо. Сейчас никто не видит. Никто не узнает. Пусть это будет его маленьким секретом.              Подойдя к окну, он заметил пару оставшихся сигарет в пачке. Подумал, наверное, его очередь вдыхать никотин, смотреть вдаль и думать. Внутри что-то подсказывало, что прежде чем разбираться вместе, надо бы покопаться каждому в себе. Найти опору. Осмыслить всё. Или переосмыслить.              Чимин. Его второе «я», которое я ещё не успел осознать.       Не то, что принять.       Сверху наслоилось твоё признание на чёртовых коленях.       И оно вовсе не ранило меня, как я подумал в моменте.       Сейчас я понимаю. Мне легче. Хуже, если бы я думал, что ты просто меня использовал.       А так — хоть какой-то мотив. Хоть и дерьмовый.        Но не успел я выдохнуть, Чимин стал вести себя так, как я не готов был видеть. И мне было больно. Я был зол. Не на тебя. На себя. Что, вот, ты знаешь, что делать. Как ему помочь.       А я — испугался.       Хотел вас оттолкнуть.       Потому что подумал, раз вы знаете, как с друг другом, то можете и без меня.              Нет. Я не хотел от вас уходить.       Просто понимал, что я уже бессилен.              Я не знаю, как так вышло.       Просто решил.       Рассказал Чонгуку. Сам сделал этот выбор.       Думал, что так — правильно.       Что пусть лучше всё рухнет сейчас, чем потом — хуже.              Возможно… Возможно, ты поэтому поступил также со мной?              Я надеялся на вашу обиду.       На его — даже в первую очередь.        А потом увидел, как ты (Юнги) проверяешь. Как смотришь на Чимина. А потом — не на него. На меня. И тогда понял: Ты знал. Ты знал, что мне не всё равно. А я не знаю, когда ты успел разобраться.       Но ты поставил меня перед этим.       Потому что хотел быть уверен.       Потому что боялся, что ты никому из нас не будешь нужен.       И потому что хотел доказать, что мне не может быть плевать.       Если не на тебя, то хотя бы на Чимина.       Он сжал кулак.              А я… Я не должен был так реагировать.       Но, если бы не остановил — я бы себя не простил.        Он чувствовал, как внутри что-то сжималось. Рвалось. Он любил Юнги. Так сильно, что простил бы всё. Даже это. Даже эти касания — нарочно, на его глазах.              Но сейчас… сейчас он не знал, кого ему жалко больше — себя, Чимина, Юнги. Или, вообще, Чонгука. А может всех сразу?       Он затянулся. Бросил взгляд на кровать.              Юнги перевернулся на другой бок. Опять вздрогнул.              Хосок оперся спиной о стену. Но не отходя от окна. Чтобы хоть частично едкий дым покидал помещение.       Он откинул голову назад, прислонил сигарету к губам и вскинул взгляд вверх, на потолок.              Ты (Юнги) не извиняешься. Потому что знаешь, что это уже не поможет.       Но не уходишь. Потому что ты боишься остаться один? Или боишься, что я останусь один? Хосок не знал, как теперь с этим жить. Но он знал точно: сейчас, в эту минуту, — хоть кто-то рядом. И это — единственное, что спасало.       Но ему нужно время. Время для себя. Ведь окончательное прощение приходит только тогда, когда внутри созревает тишина.       Он ещё не знал, что получить это время будет сложнее, чем он думал.

✗✗✗

      На улице пахло асфальтом и ночным перегаром. Хосок шел быстро, почти не глядя по сторонам. Юнги следом, в полушаге.              — Я не хочу, чтобы ты шел за мной, — бросил Хосок, не оборачиваясь. — Не в мою квартиру. Мне нужно побыть одному.              Юнги промолчал. Потом тихо сказал:              — Ты всё равно идёшь на остановку. Я — тоже. Не вечно же мне в мотеле торчать.              — Ну и отлично. Тогда едь к себе. У тебя же есть квартира?              — Есть, — голос Юнги звучал хрипло. — Только я не могу туда вернуться.              Хосок остановился. Резко. И повернулся, глядя прямо.              — Не можешь? С каких это пор ты не можешь? Или это новая игра?              — Это не игра, — Юнги злился, но усталость побеждала гнев. — Отдал её. Донгу, Юра и Исо там теперь. Им нужнее.              — Отдал? — Хосок поморщился. — А себе что оставил?              — Себя. Только себя, — Юнги пожал плечами. — А это... не так уж и много, как оказалось.              Молчание.              Хосок отвернулся. Сделал шаг. Потом остановился снова, не поворачиваясь:              — Это звучит как шантаж. Как жалость.              — Это правда. Хоть раз — просто правда.              И снова — тишина. Только дыхание, да мокрые колеса автобуса вдалеке.              — Я не могу... — Юнги говорил почти шёпотом. — Я не хочу возвращаться туда, где все напоминания — обо мне прежнем, который знал, как держать мир в порядке. Сейчас я... ничего не держу.              Хосок закрыл глаза. На миг. Потом выдохнул сквозь зубы:              — Ладно. Можешь пожить пока у меня.              Юнги вскинул взгляд, почти не веря.              — Но это ничего не значит, — тихо добавил Хосок. — Я не прощаю. Я не понимаю. И я не знаю, смогу ли понять. Просто не хочу, чтобы ты ночевал на улице.              Юнги кивнул. Почти незаметно.              — Спасибо.              Хосок махнул рукой:              — Не благодари. Просто не делай вид, будто между нами всё нормально. Не делай вид, что ты знаешь, что будет дальше.              — Я не знаю, — Юнги кивнул. — Я просто… — он не закончил.              А Хосок ничего не добавил. Повернулся и пошёл дальше — к остановке, в темноту и утро, что всё ещё не наступило.              Юнги шагнул следом. Не как победитель. Не как просящий. Просто — как тот, кто всё ещё здесь.       Уже в автобусе Хосок вспомнил, что в мотеле остался пакет с едой, который дал ему Юнги. Он бы всё равно не смог бы поесть, но на секунду в голове проскользнуло напряжение:       «Юнги же не заметил?»              Они вошли в квартиру как чужие. Хосок снял обувь, не оглядываясь. Юнги поставил кроссовки рядом. Почти впритык. По привычке. Хосок заметил. Но не сказал ничего.              Он ушёл в спальню, захлопнув за собой дверь. Не громко. Но в этом хлопке было всё: усталость, граница, и то, что он всё же впустил.              Юнги остался на кухне. Огляделся. Открыл навесной шкаф, взял стакан, налил воду. Пил долго, будто во рту была пустыня.       Поставил его аккуратно на столешницу.       Затем осторожно открыл дверцу снизу, где стоял мусорный бак. Он никогда не был брезгливым, поэтому достаточно быстро нашёл коробку, подаренную Хосоку. Сел на пол, рассматривая тёмно-зелёную поверхность крышки, а затем, выдохнув, открыл.       Он порылся в конфетти и достал маленький непрозрачный свёрток из гофрированной бумаги буквально четыре на четыре сантиметра и положил его в карман. Коробку отправив обратно в урну.              Весь день прошёл в молчании.              Хосок не выходил. Только один раз, чтобы пройти в ванную. Юнги услышал, как шумит вода, как шлёпают босые ноги по полу. Не стал подходить. Просто лежал на полу, скрестив руки, и слушал.              Вечером он приготовил рис. На двоих. Поставил тарелку рядом с плитой. А около неё положил тот заветный свёрток. Не в спальне. Просто… вдруг. Хосок вышел, когда уже почти стемнело. Молча подошёл. Взял еду с подарком. Кинул матрас с пледами. Ушёл обратно.              Ни слова.              И только когда Юнги отодвинул стол и смог справиться с матрасом, чтобы на него лечь, услышал из комнаты почти неуловимое:              — Спасибо.              Юнги не ответил. Но улыбнулся в темноте. Только уголком губ. Потому что сейчас — этого хватило, чтобы держаться. Потому что он всё ещё здесь.