Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

...монолог одиночества.

             Они сидели в круглосуточном кафе. Хосок ничего не ел и не пил, в отличие от Юнги. Он заказал столько позиций, сколько мог вместить его желудок. Свет был приглушенным. И это давало какое-то ощущение спокойствия после всего того, что произошло.              Юнги не говорил. То ли ждал момента, то ли ждал, когда тот заговорит первым.       Так тянулись часы. Стол опустел. Официант уже его протер и принес чай.              — За счет заведения, — он придвинул вторую чашку чая к Хосоку, улыбнулся и быстро убежал обрабатывать другие заказы.              Из чашки шёл пар. Испарялся в воздухе, исчезал. Усталость давила на плечи.              — И… что теперь? Всё… сломалось совсем, да? — Хосок проговорил это тихо, не отводя взгляда от своей чашки.              — Ты сам решай, — Юнги не хотел отвечать, когда у самого только список вопросов. Тем более — за Хосока.              Юнги сделал один глоток чая и спокойно, без напряжения, сказал:              — Не хочешь есть, хотя бы попей.              Хосок тихо покачал головой, не отрывая взгляда от своей чашки. Затем уронил лицо в ладони. Потерся о них. Пытаясь прийти в себя:              — Куда пойдем? Надо же… Поспать, наверное?              — В ближайший мотель. Автобусы уже не ходят, — он непринуждённо пожал плечами.              Хосок кивнул. Когда они собирались, Юнги отлучился, а потом засунул ему пакет в руки.              — Поешь, когда захочешь.              Он хотел было что-то сказать в ответ, но тот уже был за стеклянной дверью. Словно и не он вовсе проявил этот жест заботы. Через пару секунд Хосок, всё же, вышел на улицу. Медленно вдохнул носом. Ночной воздух был тяжёлым, пропитанным запахом влажного асфальта и какого-то безвременья.              Хосок сам нашел на карте точку, к которой они должны были прийти.              Показывал путь, но… больше — ничего.              Остальное потонуло в каждом. Они просто пытались надышаться, как будто точно знали, что потом станет это делать намного тяжелее.              Потом тёмный коридор мотеля, запах дешёвых ковров и сигарет. Стены пропитаны странным одиночеством, которое наполняет пространство. Юнги отпер дверь номера и вошёл первым. Хосок последовал за ним, по-прежнему молча.              В комнате было всё так, как и ожидалось. Обстановка скромная, с тусклым светом и старой мебелью. Кровать одна. Двуспальная. Шкаф стоял криво. Кажется, у него не было одной ножки. Всё казалось чуждым и недосягаемым, как и сама эта ночь.              Хосок снял пальто, повесил его, положил пакет с едой на тумбочку рядом, но всё ещё оставался у двери, не двигаясь. Будто не мог решить, стоит ли входить или уйти обратно в ночь. Юнги знал, что этот момент не будет лёгким для того. Но он, не оборачиваясь, снял свою куртку, бросил небрежно её на постель и сел на край кровати. Говорить не спешил. Знал — лучше сделать вид, что всё спокойно. По крайней мере, в этом моменте.              Спустя пару минут Хосок медленно шагнул вперёд. Замер. Взгляд пустой, почти безжизненный. Он был не в этом месте и не с этим человеком.              Юнги же прислушивался — к движениям, к дыханию. Он давно потерял ориентиры, но надеялся, что на развитие событий или их отсутствие повлияет сам Хосок. А тот — не мог успокоиться. Пытался держаться на поверхности, но что-то внутри него давило, сжимало. Разум был в беспорядке. Чувство потерянности заполняло изнутри. Руки тряслись, но он пытался этого не показывать.              Юнги тихо сказал, посмотрев на него:              — Ты можешь не говорить. Но ты не можешь быть один, Хосок.              — Почему же? — Хосок поймал знакомый взгляд. Он не знал, как выразить то, что с ним происходит. Всё, что он мог сделать, это снова попытаться скрыться за стеной молчания. Но сил на это оставалось критически мало.              — У тебя есть чувства. Их больше, чем ты хочешь признавать. Ты, конечно, можешь разорвать все связи разом. Сбежать. Уйти ото всех. Но ты точно этого хочешь? — он хмыкнул. — Сваливай, тебя никто не держит. Однако ты всё равно будешь этим мучиться.              И пусть казалось, что для Юнги это просто слова, Хосок видел грусть — там, на дне зрачков. Хоть эмпатия сейчас у него и была сбита с курса, но это оказалось слишком явным.              — Я хочу покоя, — Хосок выдохнул, но тело было напряжено до предела.              — А кто не хочет?              — Смотря на вас, знаешь ли, вы будто хотите, как минимум, подорвать мир. Как максимум — всю планету, — он усмехнулся. Шутка. Но с привкусом горечи в горле.              — Это не так.              — Не так? — Хосок посмотрел на него с усталостью.              — Мне, правда, нечего больше сказать. Потому что хреново подбираю аргументы. Адвокат из меня так себе, — он лениво улыбнулся. В этом жесте проскользнула надежда. Надежда, что ещё не всё потеряно.              — Юнги… Я реально бы сейчас пошел. Переспал бы с кем-нибудь и просто постарался всё забыть. Выбить из себя всё это. Словно — это дурь. Как родители, когда ты совершаешь хреновый поступок.              — Не знаю, понял ли то, что ты сказал. Но тебе не кажется, что это похоже на изнасилование? — спокойный тон, но с нотой скептицизма.              — Да уже без разницы, — Хосок вздохнул, но будто с тенью смеха. — Мне страшно. Я не знаю, что происходит. И меня пугает, что я не могу понять, что чувствую. А с каким-то левым человеком, в этом нет нужды разбираться.              — Так иди. Если это правда твое осознанное решение, — Юнги сделал вид, что принимает это, хоть внутри кольнуло где-то глубоко.              Хосок, вопреки сказанному, сделал шаг к кровати и опустился на неё, на расстоянии от Юнги. Он сжал руки на коленях, как будто это единственное, что держало его на месте.              — Я… я не могу всё это понять. Чимин... Я не знал, что он такой. Я... и ты... всё, что ты сделал. Это как цепочка, и теперь всё вышло из-под контроля. Опять. Я не хочу тебя винить, но я не могу… Просто не могу, — он покачал головой.              Юнги медленно наклонился, его взгляд был внимательным, но не осуждающим.              — Ты можешь меня винить, Хосок. Я так или иначе принёс тебе боль, но я… я не могу уйти. Я не могу просто исчезнуть, если ты страдаешь. Ты думаешь, что я хочу причинить тебе вред? Я здесь не для того, чтобы разрушить тебя. Я не хотел бы оставлять тебя, — он выдержал паузу. — Хотя бы, пока ты в таком состоянии.              Хосок посмотрел на него, и его взгляд был полон того же страха и усталости, которые он пытался скрыть. Но теперь он понял, что не может больше прятаться.              С выдохом пришло осознание. Тело сжалось, словно защищаясь.              — Ладно. У нас на повестке честность? — он попытался разрядить обстановку вопросом. Но реакции не последовало, поэтому он продолжил. — Мне… мне нужно, чтобы ты был рядом. Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, что делать с этим всем, и я не знаю, как снова доверять. Но я не могу быть один. Я просто не могу. И не хочу.              Это было почти признание, но настолько уязвимое, что Хосок почувствовал, как в его груди заныло от того, что он только что сказал.              Он уронил голову на плечо Юнги.              Юнги, не говоря ни слова, просто чуть придвинулся ближе, обнимая одной рукой за талию. Он не попытался что-то объяснить. Он просто был рядом. Сейчас этого было достаточно.              — Я хотел спросить, — тихо начал Юнги. — Раз уж у нас день правды.              — Да? — отозвался тот.              — Почему ты не открыл мой подарок?              — Подарок?              — Да. На День Рождения, — Юнги почувствовал себя в миг опустошенным.              — А, — Хосок непроизвольно, но с ужасной в груди горечью произнес. — Я продал твой билет на концерт и купил два, чтобы мы могли пойти вместе. Сегодня собирался тоже… как бы… удивить тебя? Но ты решил меня добить.              — Мне жаль, — искренность повисла между ними. — Но это было же не всё.              — О чём ты?              — Там под конфетти было ещё кое-что.              — Юнги… Я…              — Выкинул коробку. Я угадал? — бессильная усмешка.              Хосок инстинктивно коснулся свободной чужой руки, которая лежала на колене, словно поддерживая:              — Да… Но… В общем, мусор я не вынес.              — А надо было. Только в пакет ещё меня положить.              — Не буду отрицать.       Наставшая тишина в комнате не была напряжённой. Скорее, они являлись эпицентром внутреннего эмоционального давления, которое витало в пространстве вокруг и вплеталось в воздух.       — С ним же всё будет в порядке? — еле слышно спросил Хосок, бросая взгляд на ссадины и красные точки на руке Юнги.       Тот понял, куда посмотрел Хосок, но не стал акцентировать на этом внимание.       — Он сильнее, чем кажется. Это всё, что я могу сказать, — ответ был искренним и без тени сомнения.              Может быть, это был не конец. Может быть, это было только начало. Но в этот момент Хосок почувствовал, что, несмотря на всю свою боль и страдания, он не один. И пусть это был ужасный день, но хотя бы этот диалог был честным.

✗✗✗

      Хосок, на удивление Юнги, уснул первым. Он вытащил плед из шкафа и укрыл его, открыв окно и поджигая сигарету. Ему нужно было подумать.              Одному.              Вы все такие… ясные. Громкие. Полные решений. Чонгук держит Чимина, будто знает, как. Ты (Хосок) смотришь на них, будто у тебя есть ответ.              А я? Я даже не знаю, кого я держу в мыслях, когда думаю о «нас».              Ты — (Хосок), ты ближе всех. Может, потому что не страшно. Потому что ты — смех, свет, отдушина. И твоя тёмная сторона — она подходит идеально. Потому что я знаю, что ты не причинишь мне боли. Поэтому я не мог позволить себе смотреть дальше, шире.              Потому что если смотреть — то там Чимин. А ещё — Чонгук. И ты рядом с ними. И я — вне.        Ты отдёрнул его от меня. Не потому, что злишься. Не потому, что боишься, что я перегну. А потому что не смог сдержаться. Я это видел. Пальцы, сжимающие его запястье. Порыв, будто тебя рвёт изнутри. Это не дружба. Не просто забота. Это… то самое чувство, о котором мы с тобой молчали. Я не злюсь. Нет. Я сам всё устроил. Выставил тебя напоказ. Но ты заметил. А потом заметил я. И решил проверить. Рискнуть. Сам захотел узнать — что ты чувствуешь. Получил. Поддых.       Увидел — понял. Не про вас. Про себя.       Что если ты любишь его, то я не один такой?       Что если я не единственный, кто разрывается между вами.       Что если ты тоже — то мы оба.       Тогда мне не так страшно.        Но если ты любишь его, а остаёшься со мной — то я хотя бы не на обочине? А если вы, трое, кружитесь вокруг друг друга, а я — просто наблюдатель? Мне нужно было знать. Мне нужно было убедиться. Не потому, что я злой. А потому что, если я всё ещё люблю, если я всё ещё хочу — то не хочу быть в этом один. Я бы, может, смог справиться, если бы мы все просто… дружили.       Но ты схватил его. Ты сжал его руку так, как я тебя не держал ещё.       И я увидел. То, что сам боялся признать.       Мне страшно. Не потерять. А остаться — невыбранным.              Он обернулся от окна и посмотрел на Хосока. Волосы растрепаны. Грудь мерно вздымалась. Сон избавил его от мыслей, но Юнги знал, что стоило только ему самому закрыть глаза, всё станет только сильнее его мучить.              Я не знаю, простишь ли ты меня, но даже я сам себя. За показуху. За провокацию. За то, что Чимин, который доверял, и, возможно, замолчал навсегда в том моменте. За то, что Чонгук, скорее всего, потерял того, кого он считал другом.        Но точно знаю: если уйду, Хосок, ты — рухнешь. Тебе нужен якорь. Чтобы не наломать дров.       Юнги улыбнулся. С горечью. И я останусь. Хоть как тень. Хоть как ошибка. Хоть как то, что уже не спасает, но хотя бы не добивает.              Он затянулся снова.              Пусть тишина говорит за него.