Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      На кухне Хосок ел сэндвич, когда с верхнего этажа донёсся глухой крик. Потом ещё один. Слова были неразборчивы, но тон — вполне. Не просто спор, а что-то большее. Что-то, где на кону стояло больше, чем просто мнение.              Он вытер руки о полотенце, медленно поднялся по лестнице и осторожно приоткрыл дверь.              Юнги и Чонгук стояли друг напротив друга, напряжённые, как два воина в поле, только вместо мечей слова. Острые и беспощадные.              Юнги резко бросил:              — Нет. Вы поразительны. Что ты, что Хосок — то обвиняете меня, что я делаю всё не так, то сами предлагаете поступать именно так.              Чонгук сдержанно, но громко:              — Да это не совсем то!              Юнги вскинул брови, глаза блеснули злостью:              — Ага, и в чём различие? Хоть один аргумент, Чон Чонгук, и я заткну свой рот!              Хосок тихо вошёл, прикрыл за собой дверь. Он ничего не говорил. Только шагнул внутрь и замер у стены, будто в клетке, где уже начали драку.              Юнги обернулся и сорвался на него:              — А ты что смотришь? Ты сам согласился на это? Ты мне только недавно сказал, что не можешь мне это простить. А теперь соглашаешься, что план просто охуенный?              Хосок, не отводя взгляда, виновато проговорил:              — Юнги… Ну, я не вижу других вариантов. Тем более, ты действительно умеешь это. В открытую не выйдет.              Юнги криво усмехнулся, в усмешке больше горечи, чем сарказма:              — Так. Окей. Хорошо. Но… если потом я снова услышу про свои ебанутые методы, вы оба нахуй сходите.              Он толкнул плечом Хосока на выходе, и дверь за ним хлопнула так, что стекло дрогнуло в раме.              Молчание.              Чонгук, чуть повернув голову к Хосоку, прошептал:              — Это… типа было его «да»?              Хосок кивнул, прищурившись, взгляд уставший, но в нём сквозила ирония:              — Ну, на «нет» не похоже.              — Мы только что признали, что он был прав?              Хосок вздохнул, потерев висок:              — Ну, пусть пока думает, что да. Метод один, но контекст совсем другой. Когда-нибудь дойдёт.              Дверь внизу хлопнула. Мягко, сдержанно. Будто вошёл не человек, а сквозняк или тень с холодного моря.              Хосок и Чонгук спустились за Юнги и застыли на лестнице.              Чимин появился в проёме: босой, в мятой футболке, волосы спутались от морского ветра. В руке ракушка. Небольшая, но почти идеальной формы, с бледно-розовым отливом.              Он окинул их троих взглядом. Юнги сидел у окна, закурив. Воздух был густой от несказанного.              Чимин не стал ничего спрашивать.              Он просто подошёл к центру комнаты, раскрыл ладонь и сказал:              — Вот, она... хрупкая. Но выжила. Нашёл, когда волна откатилась.              Он положил ракушку на стол и продолжил:              — Можно услышать, как внутри море говорит. Только тихо. Надо очень хотеть.              Он улыбнулся. И в этой улыбке не было боли. Только тяжесть, грусть. И что-то ещё, как будто он сам был этой ракушкой, выкинутой из глубины.              Чонгук смотрел на ракушку. С такого расстояния на ней не было видно трещин, но он знал, что они были. Чимин всё ещё пытался держаться. Делать вид, что с ним всё хорошо. Но теперь он был не просто в догадках, он понимал происходящее. И знал, что есть шанс изменить то, на что не может повлиять он сам.              Хосок же закусил губу изнутри. В его голове проскользнула мысль: «Он вернулся. Но на сколько?». Ракушка была такой нежной и хрупкой, словно это и был сам Чимин. Его мучило изнутри. Если они просчитались? Если они ошиблись? Ведь Юнги не может дать стопроцентного ответа, что его сближение поможет. А что, если и вовсе всё разрушится? И уже будет не собрать никого и ничего, включая их натянутые и параллельные парные отношения.              — А я... пойду делать кофе. Вам, может, с корицей? Или без всего?              Голос Чимина вытянул их обоих из своих мыслей, которые давали надежду, но и не собирались доказывать, что всё наладится.              Тот ушёл, не дожидаясь ответа.              Юнги бросил взгляд на его спину.              За тихим силуэтом тянулось что-то большее, чем просто усталость. Ломкая броня, которую Чимин в прошлом растил прямо на его глазах. Она блестела почти как сталь. И только он видел, как она снова медленно собиралась на месте крыльев, ломая их.

✗✗✗

      Они играли в настольную игру. Вроде бы всё было по-дружески, легко. В какой-то момент даже по-семейному. Хосок смеялся, подкалывал, пытался развеселить и Чонгука, и Чимина. Тот даже пару раз улыбнулся. Но Юнги видел, что улыбка каждый раз пропадает слишком быстро. Чимин будто старался её удержать, но она ускользала.              Алкоголь почти выветрился. Оставался только Чимин. Сковывающий себя и прячущий то, что не может ни сказать, ни проявить.              Он всё чаще отворачивался. Пальцы дёргали замок на кофте, словно он пытался застегнуть изнутри то, что рвалось наружу. Хосок смотрел, пытался смеяться, но взгляд его то и дело соскальзывал на Чимина. Чонгук напрягался. Не от игры, от атмосферы. В комнате стало душно, несмотря на приоткрытые окна. Воздух будто застревал, не доходя до лёгких.              В какой-то момент Чонгук положил руку на спину Чимина, тот не отреагировал. Словно касание не дошло, а утонуло в чужой броне.              Юнги будто бы и играл, но на самом деле наблюдал. И знал, что это временное. Как дым над сигаретой: густой, облегчающий дыхание, но исчезающий. Чимин снова закрывался. Он был рядом и одновременно уходил. Не телом, душой. Как только игра закончится, скорее всего, он уже не захочет возвращаться.              И тогда он решил.              — Я пойду переоденусь, — сказал он. — А ты, Хосок, не забудь передать Чимину, что мы оба за него волнуемся.              Он специально не посмотрел на него и не стал ждать ответа. Просто ушёл. И через пару минут начал спускаться уже в тишину — игра закончилась.              Чимин прошёл мимо него по лестнице, будто Юнги и не существовало вовсе.              Тяжёлые шаги. Щёлкнула дверь. Комната наверху поглотила его, как море тонущего.              Полумрак, воздух был тёплый, выдохшийся, как после сильной грозы. Где-то на первом этаже послышались отголоски смеха Чонгука и грохота тарелок. А здесь, наверху, всё было иначе — безмятежно, ненапряжённо. Тишина будто специально держала его, не позволяя провалиться до конца в себя.              Он упал лицом в свежие простыни. Всё было слишком идеально. Так идеально, что даже страшно. Он достал телефон, написал сменщице, что завтра не выйдет, приболел. Попросил её подменить, а потом отработать за себя и за неё. Пришло подтверждение. Он выдохнул. Прикрыл глаза. И даже успел задремать.              Но сон не пришёл.              Стук в дверь не раздался, дверь просто открылась. Тихо, как будто знали, что она не заперта. Матрас просел. Кто-то сел рядом.              — Тоже устал? — он лениво улыбнулся, сонливо пробормотав.              — Не совсем, — голос Юнги. Спокойный. Сползший, как капля дождя по стеклу.              Чимин резко повернулся на бок.              — А ты что тут забыл?              Юнги усмехнулся по-своему, сдержанно, чуть криво:              — Пришёл к тебе. Пообщаться.              — Серьёзно? — он хмыкнул. — Тогда я позову Хосока к тебе, а сам пойду в другую комнату.              Он уже начал вставать, но Юнги протянул руку, мягко, но настойчиво останавливая его.              — Дверь закрыта. Ключ у меня.              — Это шутка?              — Нет, — Юнги достал его и показал. Чимин попытался вырвать его, но Юнги спрятал в задний карман, резко, как будто это был пистолет.              — Да ты прикалываешься. Ну, хватит! — раздражение в голосе Чимина было настоящим, нервным, искренним.              Юнги схватил его за запястья, опрокинул на постель, прижал. Глаза в глаза. Шея напряглась, а сердце загрохотало так, словно ещё немного и пробьёт грудную клетку.              — Чимин, почему ты всегда ходишь по длинному пути? Почему бы хоть раз не пойти по короткому?              — Юнги, метафоры не в твоём стиле. Пусти.              Он отпустил сразу же. Чимин рывком встал, плечи вздрогнули. Громкими шагами он прошёл вперед, дёрнул ручку, но дверь не поддалась.              — Чонгук! — крикнул он. — Хосок!              — Они ушли гулять, — небрежно отозвался Юнги, разваливаясь на кровати. Он выглядел совершенно ненапряжённым, но напряжение просачивалось, как влага сквозь пористую ткань.              Чимин замер. До него начало доходить.              — То есть... Очередной план? — спросил, вдохнув глубоко и закрыв глаза.              — И не только мой.              — Только не говори, что это они придумали.              Юнги улыбнулся. Улыбка была полна усталости.              — Именно они.              — Да вы издеваетесь. Опять... Опять. Это по кругу что ли будет?              — Чимин, ты никогда не задумывался, что это ты по нему ходишь? Почему не сказал Хосоку сразу, что он тебе нравится?              Чимин отвернулся. Зубы стиснуты, взгляд упёрся в угол стены, как будто там было спасение.              — Я дорожу этой дружбой больше, чем ты можешь себе представить, — голос был густым, наполненным чем-то сложным, что разобрать он не мог сам. Только спрятать. Не показывать. Оставить всё так, как есть. Это было легче, хоть и стоило колоссальных внутренних ресурсов.              — Или ты боялся, что твоё сердце не вместит больше, чем одного? — слова вылетели так просто, словно для Юнги не было это чем-то, над чем стоило бы подумать хоть секунду.              И это резануло по груди сильнее любого острого предмета. Он обернулся.              — А ты?! Когда перед Тэилем трахался со мной?! Не боялся, что у тебя там тоже могу быть не один я?! А когда Хосока решил нам показать?! Как он стонет под тобой?! Это тоже не страх, что у тебя места только на него хватит?! — всё сорвалось.              Юнги смотрел молча. Понимал, что идёт ва-банк, поэтому сказал негромко:              — Нет. Я боялся остаться один. Немного разное.              Но не успел он продолжить, Чимин перебил:              — Я устал. Я очень устал. Я просто... — он надеялся, что его спасёт это. Признание. Оно остановит то, что происходит. Вернёт туда, где он уже привык быть.              Юнги перестанет. Не будет копать глубже. Отпустит его или уйдет сам. Но в глубине души он понимал, ему это нужно. Хоть сознание и сопротивлялось, давя на жалость того, кто проникал в клетки слишком быстро. Тоска охватила в тело, разливаясь по коже, погружаясь глубже, под неё. Сердце заныло, поэтому он прикрыл глаза рукой, пытаясь избежать чужого взгляда.              — Хотел, чтобы всё разрешилось само. И твои чувства сами встали на нужные места, да? — голос Юнги был небрежным.              Верно. Чимин прикусил щеку с обидой на себя самого:              — Наверное, — глухо.              — И то, что ты сказал Чонгуку — тоже, да? Как-то само уплыло? Куда-нибудь в море, к которому мы приехали? — он сел на кровати, смотря внимательно.              Нет, Юнги не хотел разрушать. Но перед ним стояло упорство, с которым он имел дело когда-то. И единственное, что может побороть это — правда.              — Господи… Чонгук, — Чимин выдохнул. Теперь для него стало всё понятно.              Юнги не мог уже остановиться. Надо было быть более прямолинейным, поэтому он сразу начал выкладывать все остальные карты на стол.              — Помнишь… Давно… когда у нас были сессии. Ты как-то сказал, что у тебя больше нет сил?              Чимин сел на пол, откинулся спиной к стене. Рука упала на пол, словно груз, который бросили с одного корабля на другой. Лицо скрыла полутень.              — Помню, — сопротивление тлело, как спичка. Но он поджигал угли, не давая ему потухнуть и стать свободным дымом.              — Ты сильный рядом с Чонгуком, с Хосоком. А со мной? Каким ты мог бы быть рядом со мной?              — Не надо в прошлое. Ну, пожалуйста, — последняя попытка.              Юнги подошёл. Осторожно, почти нежно, как к дикому зверю. Он притянул Чимина за запястья. Пальцы холодные легли на горячую кожу. Но даже это не смогло вернуть его в реальность. Ему хотелось сбежать. Пусть только воображением. Создать иллюзию, в которой есть лживый, но уже знакомый «комфорт». Только Юнги не дал этого сделать:              — Почему, Чимин? Я рядом. Я теперь тут. Я признался тебе, что ты мне небезразличен.              — Потому что ты уже отказался от меня. Этого достаточно, чтобы оставить всё как есть, — взгляд вверх. Рывок. Бег продолжился. Но дыхание становилось всё более тяжёлым.              — Я изменился. И отпустил тебя, а не отказался. Что бы было, если бы ты остался? Ты когда-нибудь об этом думал? Чуть сильнее нажим, чуть страшнее ситуация — и ты бы… ты мог убить себя. Или в драке. Ты не мог остановиться. И я не мог тебя остановить. Ты срывался, будто у тебя на шее цепь, а ты рвал её зубами, не глядя, кого поранишь.              — Ты говоришь нехарактерно для себя. Мне это… — но не успел Чимин закончить, как Юнги приблизился к нему. Его дыхание коснулось кожи, будто он хотел вдохнуть его уставшую душу.              — Ты устал? У тебя нет больше сил?              Чимин почувствовал, как внутри что-то болезненно отозвалось. Грудь поднялась рывком. Глаза застекленели. Но он начал задавливать это в себе. Горло сжалось, он еле выговорил:              — Не надо, Юнги.              Тот отпустил руки, медленно и невесомо провёл по щеке. Большой палец почти касался кожи, напоминая, что он здесь и прятаться бесполезно. В темноте эмоции смывались, как краска в ливень, но Чимин сжал кулаки.              Боролся. И только Юнги знал, что этот бой не с ним, а с самим собой.              Он спустился горячей ладонью по шее, уже держа телесный контакт. Чимин вздрогнул, вжался в стену.              Потом рука скользнула по бедру. Сжала. Пока не сильно, но ощутимо.              — Чимин… Ты устал? — он еле сглотнул слюну, чувствуя всё так, будто это было тогда.              И он не был в этом один. Для Чимина словно всё вернулось, не спрашивая разрешения. Его слабость. Его отчаяние. Его желание отпустить себя — повторить то, что когда-то помогало ему восстанавливаться. Приходить в себя. Чувствовать себя более живым.              — Юнги, пожалуйста… Не надо…              — Чонгук и Хосок не против.              Молчание.              — Ты… ты сейчас просто…              — Со мной ты тоже сильным был. Всегда, — проговорил Юнги. — Но иногда... ты просто переставал это делать. А с ними не можешь, да?              — Могу.              — Но не до конца?              Чимин замолчал. Воздух вдруг стал плотным. Дыхание его участилось, грудная клетка двигалась быстрее, словно он пытался скрыться от голодного зверя в лесу. Пот стекал по виску, хотя в комнате не было жарко.              — Хосок думал, что ты пассив, — продолжил Юнги, голос был ровным, но цепким. — А потом увидел тебя с другой стороны. Но даже с ним... ты никогда не позволял себе быть по-настоящему слабым. Как и с Чонгуком?       В ответ ничего.       — Ты разный. И тебе нужно разное. Разве я не угадал?       — Даже если так... то что? — голос Чимина задрожал, но не от страха. — Это... это ненормально.              Юнги резко схватил его за бедро. Дёрнул так, что тот ударился спиной о стену, воздух вышел из лёгких резким стоном. Кулак чётко прилетел в стену. Взгляд сорвался и ушёл в сторону, боялся, что глаза выдадут его с головой.              — Ты сам понимаешь, что «нормально» — не про нас, — Юнги приблизился. Так близко, что Чимин чувствовал, как вибрирует его голос в груди. — Так зачем ты цепляешься за аргументы, которые бы сам же не принял?              Его рука скользнула чуть ниже, не с намерением удержать, а чтобы напомнить телу Чимина, что оно живое, чувствующее. Он не подавлял, давал пространство, но и не отступал. Его прикосновение не оставляло выбора: тело отзывалось, даже если разум кричал, требуя остановиться.              — Почему ты не встаёшь и не уходишь? — прошептал Юнги в его шею, в ту самую открытую зону, которую Чимин случайно оставил, повернувшись боком. Почувствовал, как жар под кожей Чимина пульсирует.              — Юнги… — Чимин сжал зубы. Гортанный звук сорвался с губ, как рык, с трудом задавленный. Он ногтями провёл по полу, но это не помогло ему изменить его состояние.              Юнги так и не коснулся кожи. Но слышал, как тот дрожит, всем телом. Словно каждая мышца сопротивлялась, но в этом сопротивлении было согласие: остаться, выдержать, быть рядом.              — Я тебе клянусь, — Юнги говорил медленно, будто бы каждое слово имело вес. — Чонгук и Хосок знают. Если ты всё ещё думаешь, что это разрушит что-то… убери эти мысли. Всё, что разрушит, — это твоё молчание, в котором ты останешься один, — он говорил медленно, глухо, словно сквозь густой воздух.              — А если… — Чимин сглотнул, вдох оборвался на полуслове. — Я просто не хочу?              — Ты давно мог забрать ключ. Почему даже не пытаешься? — пауза. — Почему ты — не уходишь? — снова, чуть тише, тот же вопрос, что и раньше. Последний.              И тогда Юнги решился. Без спешки, без грубости, наоборот, с нежностью, почти священной.              Он взял его руку, на которой остались тонкие, почти зажившие следы. Осторожно, как касаются чего-то уязвимого, провёл губами поперёк шрамов.              Чимин покрывался мурашками, сжимал губы до боли, сдерживал всё внутри. Но стон, дикий, не нашедший выхода, просто утонул в нём самом.              — Какой цвет? — прошептал Юнги.              Вдох.              Тишина — слишком длинная, слишком громкая.              — Жёлтый.              Он едва выдохнул слово, как будто боялся спугнуть реальность. Ресницы дрожали. Губы были приоткрыты. Весь мир будто замер на этом цвете.              Юнги не сразу двинулся. Он ловил дыхание Чимина, слушал, как под кожей стучит пульс, чуть быстрее, чем нужно. Жёлтый — это не «да», но и не «нет». Это — тревожное разрешение остаться рядом.              И в этой хрупкой середине было что-то куда важнее прямого согласия. Доверие, которое Чимин никогда бы не подарил, если бы не хотел.              — Ты не врёшь..? Они, правда, согласны на это..? — прошептал он.              Юнги не ответил. Он просто аккуратно опрокинул Чимина на пол. Убедился, что тому удобно, мягко зафиксировал взгляд. Зрачки у Чимина расширены, дыхание сбито.              Он достал телефон. Без слов набрал номер. Поднёс его к уху Чимина, заставляя его слушать. Гудки. А затем голос Чонгука:              — Алло?              Чимин замер. Он перестал дышать, будто если услышат, то всё рассыпется. Он не мог выдавить ни слова. Только смотрел на Юнги. А тот ждал. Не торопил. Потому что иначе всё потеряет смысл.              — Чонгук..? — прошептал наконец Чимин.              — Да, Чимин.              — Ты... ты правда разрешаешь это?.. Ты... ты не ревнуешь?..              — Нет.              — Разве тебе не больно?..              — Мне больно только от того, что ты не хочешь выбирать себя, — голос Чонгука стал мягче. — Ты протрезвел. И стал снова другим. Боялся, что, если проявишь чувства к ним — «нас» не будет. Но это не так. Прости, что… что всё так. Я не знал, как подтолкнуть тебя к этому. Ты дал мне понять, что я твой центр. Я всегда им буду…              Чимин не дослушал. Простонал сдержанно, но пронзительно. Потому что Юнги, чёртов Юнги, не выдержал и вцепился зубами в его бедро, даже сквозь джинсы пробивая мурашками до основания позвоночника.              — Чимин, — раздалось из динамика. — Я люблю тебя.              — Я тебя тоже люблю, — выдохнул Чимин. Тихо. Почти неслышно.              Юнги забрал телефон, сбросил вызов.              — Теперь ты убедился? Светофор поменял цвет на салатовый хоть?              Чимин кивнул. Откинул голову назад. Позволил себе почувствовать.              Юнги не спешил. Он склонился ближе, прижался губами к раскрытому горлу Чимина. Не целуя, а ощущая пульс, как будто хотел забрать тревогу. Его пальцы медленно скользнули по руке, от плеча к запястью. Остановились. Он поднял ладонь, поцеловал косточку.              — Я буду рядом, — прошептал он. — Только если ты захочешь.              Чимин ничего не ответил, но не отстранился. Поднял голову. Подался ближе. Дышал глубже. Телеснее, по-настоящему. В нём уже не было прежней маски: только усталый мальчишка, наконец-то разрешивший себе остановить свой бег.              Юнги положил руку на низ футболки.              — Можно… здесь?              — Да, — дрожащий голос. Но уже без сопротивления.              Юнги сначала провел ладонью — едва. Потом с нажимом, словно вбирая в себя тепло сквозь ткань.              Чимин застонал. Юнги знал.              Их глаза встретились.              — Я боюсь… — прошептал он. — Но не тебя.              — Я тоже, — ответил Юнги, поднимая его, а затем опрокидывая на мягкую кровать.              Чимин вздрогнул, как будто тело отдало последним доверием, но тут же сжался. Лицо вспыхнуло, пальцы вцепились в простынь.              — Юнги… — Чимин тихо, почти испуганно, прервал дыхание. — Я… я не готовился. Я не знал, что… — он сглотнул. Плечи дрожали. Глаза бегали, как будто искали выход из собственного тела.              Он не мог смотреть в глаза. Хотел исчезнуть. Стать воздухом, пятном, чем угодно, лишь бы не человеком с телом, которое вдруг стало «не таким».              Юнги склонился ближе, уткнулся лбом в его висок, выдохнул глухо:              — Не придумывай себе проблем, Пак. Это ты. Мне не нужно ничего идеального. Я с тобой, не с блядским анатомическим атласом, — голос был почти ленивым, но в нём дрожала сдержанная нежность. — Мы уже были вместе. Мир не рухнул. Постель не самоуничтожилась. Я не умер. Ты — тоже.              Чимин дёрнулся, хотел что-то сказать, но Юнги уже достал флакон из кармана.              — Ты устал, — проговорил, поймав его взгляд. — Отдай контроль. Убери свое железо. Я тебя не сломаю. Ты же это и так знаешь.              Тишина стелилась между ними мягкой тканью. Чимин сжал пальцы, спрятанные в постельном белье. Он всё ещё чувствовал себя уязвимым, грязным, недостойным — но в словах Юнги было что-то вроде дома.       Он не ответил. Просто кивнул. И расслабился.              Но внутри его всё ещё разрывали два голоса. Один — старый, привычный, который всегда шептал: «Не доверяй. Спрячься. Ты слишком слаб, если позволишь себе быть уязвимым». Другой — тихий, едва слышный, но настойчивый: «Ты же хочешь. Хочешь хоть раз не держать всё сам. Хочешь, чтобы тебя понесли».              Юнги наклонился, сжал ткань футболки в руке и натянул. Но тот не шевелился. Только дышал чуть чаще, чем надо.              Он заметил эту сдержанность и прошептал:              — Не спешим. Просто слушай. Только меня.              Он разогрел смазку в ладонях. Не для тела, для доверия. Чтобы всё, что будет, не хрустело от резкости. Его руки двигались медленно, почти лениво, но под этой ленивостью чувствовалось напряжение, он боялся не меньше.              Потом ладонь опустилась уверенно, но не навязчиво. Как будто он знал, что можно, и всё равно каждый раз спрашивал заново. Пальцы скользнули, негрубо, терпеливо, но не бесформенно. Он знал, куда идёт.              — Вот так, — Юнги почти не говорил, только шептал, не давая Чимину уйти в тревожные мысли.              Но тот слышал: «Ты можешь быть слабым…»              — Ты справляешься, — добавил он.              «…и это нормально».              Тело под его пальцами сначала было сжато, будто в нём хранилось всё напряжение мира, но Юнги ждал. Без раздражения. Без давления. Сначала это был почти незаметный выдох, потом лёгкое расслабление мышц, словно тот сдавался не Юнги, а сам себе.              — Ты можешь отпустить всё это… — Юнги наклонился, висок к виску и едва слышно. — К чёрту.              Он не властвовал. Он направлял.              Когда Чимин закрыл глаза, Юнги склонился и поцеловал его в предплечье. Не страстно, а по-домашнему, как целуют кого-то, кого давно не нужно убеждать в своей любви.              — Если что-то будет не так, то скажешь. Я остановлюсь. Без пафоса. Без драм. Только мы. Ты и я.              Чимин кивнул, не глядя. Слов не было. Только тепло в груди и чувство, будто его не просто желают, его принимают. Даже в неидеальности.              Тело дрогнуло, но не в отказе — в принятии.              — Всё хорошо, — снова Юнги, его губы у уха.              Он закинул его ноги к себе на плечи, подтянул ближе, ловя дыхание.              Просто провёл ладонью по бедру медленно, будто стирал следы чужих прикосновений, которых там и не было. Только память. И желание раскрыться.              Он вошёл осторожно, не рывком.              Первый вдох — у Юнги. Первый выдох — у Чимина.              Тело вздрогнуло, и Юнги тут же замер. Он держал паузу, будто слушал не только дыхание, но и сердце под кожей.              Как будто знал: если переборщить — Чимин замкнётся.              Если надавить — исчезнет.              — Всё в порядке? — его голос был низким, глухим, почти утонувшим в темноте.              Чимин кивнул. Неторопливо. С усилием.              — Просто... не чувствовал себя так... давно.              Его слова больше напоминали признание самому себе, чем ответ другому.              Юнги не просто двигался. Он чувствовал. Настраивался. Подстраивался. Плавно, осторожно, сдерживая себя так, словно каждый миллиметр движения был шагом по тонкому льду.              Чимин больше не говорил. Но выгибался к нему, принимал, шёл навстречу. Юнги понял: тот пустил его глубже, чем в тело. Он пустил его в себя.              — Я буду рядом. Всегда. Пока ты этого хочешь, — голос Юнги обволакивал, успокаивал внутри всё то, что давило комком эмоций, который невозможно было распутать.              Толчок.              Ещё.              — Дыши со мной, — Юнги выдохнул ему в ухо. — Мы вместе. И ты не ломаешься.              И тогда Чимин... отпустил.              Отпустил то, что держал, как старую плюшевую игрушку, которую давно пора было положить на полку.              Юнги чувствовал, как что-то в Чимине плавится.              Уже не сопротивление — нет. А броня, ставшая ненужной.              В них это было общее. Но купировалось по-разному.              Юнги не говорил, что любит. Это было бы слишком громко.              Он просто гладил его пальцами — по бедру, по изгибу шеи, грудь через футболку.              Как будто говорил: «Я здесь. И ты живой. И я рядом не потому, что надо, а потому, что хочу».              Когда ритм стал глубже, увереннее, Чимин не отпрянул. Он сам подался навстречу, как будто искал этой силы. Не чтобы она доминировала, а чтобы нести его, как поток несёт лист.              Без упрёка. Без сомнений.              — Юнги… — выдохнул он, не в силах сложить больше.              Юнги поцеловал его в висок. Мягко. Почти нежно.              — Не держи. Позволь.              Он закрыл глаза, дыхание стало неровным, дрожь прокатилась по телу. И вместе с этой дрожью будто растворилась старая тяжесть, которую он таскал годами.              Не фейерверк, не вспышка, не пожар.              Это было как дождь после долгой засухи. Тёплый, обволакивающий, тихий. Как будто всё внутри наконец-то получило право ожить.              Чимин зажал губы, но слёзы всё равно вырвались. Он заплакал беззвучно, не от боли, а от облегчения.              И Юнги ничего не сказал. Он обнял его крепко, но не душил этим объятием. Закрыл его собой, как пледом. Прижимал к себе, гладил волосы, шептал у виска:              — Всё хорошо, Чимин. Всё хорошо. Ты сделал это. Ты — здесь. Ты просто отпустил себя. На время. Тебе это было нужно.              И Чимин поверил.