Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…горизонт.

      Чонгук собирал ракушки, внимательно рассматривая каждую, самые красивые пряча в карман шорт. Медленные волны лениво набегали на берег, создавая атмосферу покоя. Мокрый песок холодил ступни, ветер тянул за волосы, и всё вокруг будто напоминало, что жизнь может идти в своём, неторопливом ритме. Он вдохнул запах, прикрыл глаза. Солёность коснулась его изнутри, но не как чуждое, а как неотъемлемая часть его самого.              Хотелось верить в то, что он поступил правильно.              Чонгук не был эгоистом и, тем более, не желал становиться ограничительной линией или знаком «стоп» на парковке. Столько времени прошло, столько ошибок было сделано, а теперь — пусть хоть что-то будет подчёркнуто зелёным текстовыделителем среди множества красных черт.       — Сколько собрал? — Хосок тихо спросил, чтобы не нарушать резко безмолвность.       Они шли вдоль побережья, но каждый на своей дистанции. Не потому, что не хотели быть рядом, а потому что каждому из них нужно было пространство для себя. Чувства не должны путаться меж собой, эмоционально углубляя переживания каждого в отдельности.       — Честно — не считал, — ответил Чонгук, складывая в карман очередную необыкновенную ракушку.       Он уселся на песок, скрестив ноги, и уставился в бескрайний горизонт. Может быть, там, в его бесконечности, есть ответы?       Рядом приземлился Хосок. Он последил за направлением взгляда Чонгука, и решился нарушить интимную оболочку вокруг него. Коснулся слегка его плеча. Ободряюще-нежно. Пальцы едва скользнули по ткани футболки. Он улыбнулся. Тот не сразу повернул голову, но в итоге отразил его улыбку. Пусть и натянуто.       Слишком сложно. Слишком тяжело.       Нет, он не ревновал ни минуты, ни секунды. Даже тогда, когда узнал, что Чимин и Хосок влюблены в друг друга. Даже когда вспоминал, как они примирялись, лёжа в обнимку. Как Хосок защищал Чимина, увидев его синяки.              Ревность — это было бы слишком просто. Он чувствовал другое: смесь боли и благодарности, ту странную форму любви, которая остаётся, когда понимаешь, что человек, которого ты любишь, делится с другими тем, чего не показал даже тебе.       Чимин всегда выбирал его. После всех падений. Бесконечно жалящих их осколков. Это было похоже на лёд, который растаял под кожей: вода грела, но не обжигала, она позволяла телу отдохнуть. Давала надежду, что, несмотря на трещины, они всё ещё могут держаться друг за друга. Чонгук был уверен в одном: это не изменит их отношения.              Это лишь даст Чимину ту часть, которую он сам от себя скрывает, дробя своё сердце на куски, которые сам же и раскидывает в разные стороны.       — Ты начал сомневаться? — спросил Хосок с заботой.       — Нет. Вовсе нет, — Чонгук опустил голову, пальцами зарываясь в мокрый и холодный песок. Песчинка к песчинке, будто в нём можно было найти устойчивость, которой не хватало в мыслях.       — Тогда почему стал таким тихим?       Чонгук снова вскинул взгляд на «конец» моря, который сливался с темнеющим с каждой минутой небом.       — Пытаюсь принять тот факт, что Чимин — особенный человек, который вряд ли вписывается в какую-то логику мышления.       — Я тебя удивлю, — Хосок чуть сжал плечо Чонгука. — Но никто из нас не впишется в неё.       Они оба тихо рассмеялись. Смех был лёгким, но в нём звучала усталость; он не избавлял от груза, а делил его надвое, делая чуть переносимее. А Хосок подумал, что, может, именно в этом и есть сила — делить тяжесть, а не прятать её по углам.

✗✗✗

      Домик встретил их смешением запахов. Сигарет и терпкого какао с ореховыми нотками. Юнги и Чимин сидели за столом, друг напротив друга. Ленивые взгляды, тихий разговор, но никаких касаний. Напряжения не было, и, несмотря на количество табака в воздухе, он всё равно казался легче, чем несколько часов назад.       Хосок позволил Чонгуку войти первым. Он знал — не разумом, а телом, что первыми должны встретиться именно их глаза. Не его с Юнги, не чей-то ещё взгляд. Только Чонгука и Чимина.       И когда это произошло... Словно звон проник в уши новоприбывших, потому что в глазах Чимина читалась колкая ярость. Она проникала под кости, сжимая мышцы. Не поверхностная вспышка, а та, что проникает под кожу, в кости, сжимает мышцы и делает дыхание чужим.       Чимин отставил кружку, которая уже почти опустела, движением резким, как точка в предложении. Встал и сразу направился на второй этаж. Шаги были твёрдыми, энергия от него выстреливала чёткими молниями, задевала Чонгука за все нервные окончания.       Чонгук забыл, как дышать, поэтому его голос был сбивчивым и чуть хриплым:       — Чимин?       Тот остановился. На миг. Где-то на четвёртой или пятой ступеньке. Силуэт его застыл, но не обернулся.       — Что? — ответ прозвучал громко и глухо, как из пустой комнаты.       — Я... я думал... Я хотел... Подожди...       Но, пока Чонгук пытался собраться с мыслями, Чимин резко направился вверх. Шаги стали более тяжёлыми, будто он давил ими чью-то вину. Дверь комнаты наверху хлопнула так, что посуда на кухне вздрогнула, а стеклянные вставки предупредили всех, что они не железные.       — Что... Что случилось? — выдохнул Чонгук, растерянно посмотрев на Юнги.       Тот повернулся, окинул их обоих ленивым взглядом и затянулся. Дым вышел медленно, и в этом равнодушии чувствовалось что-то нарочито жёсткое.              — Вы хотели — я сделал.

✗✗✗

      Юнги предложил быть водителем. Никто не возразил. Погрузка вещей прошла в напряжённом молчании. Разве что Чимин пару раз что-то тихо спросил у Юнги. В его голосе не было ни тени обращённости к другим, словно для него ни Чонгука, ни Хосока здесь просто не существовало.              В отличие от Хосока, Юнги не любил разряжать атмосферу музыкой. Он просто сосредоточился на дороге, внимательно следя за остальными машинами. Где-то внутри он ловил эти сгустки неприятной обстановки. Заваренная «каша» начала киснуть. И сейчас все вдыхали этот запах неизбежности, надеясь, что если не обращать на неё внимания, то можно будет более спокойно добраться до дома.              Чимин сел рядом с Юнги. Поэтому Чонгук сразу понял, что ему с Хосоком предстоит сидеть сзади. Он задумчиво смотрел на кресло впереди себя и видел там стену. Где-то внутри уже нарастал коллапс. Чуть не то движение, не то слово, не та мимика. Он знал. Всё сорвётся к херам. И потушить это будет нелегко.              Юнги попросил у Чимина салфетку, заметив пепел на его куртке. Чимин молча протянул её, но вместо того, чтобы передать, он аккуратно стряхнул пепел с куртки Юнги. Как нечто само собой разумеющееся. Чонгук, заметив это, ощутил, как его грудь сжалась. Он не мог не заметить, как Чимин с такой лёгкостью избавлялся от пепла, будто это было частью его ежедневной рутины. Этот жест выглядел почти спокойным, но в нём была какая-то невидимая теплота, которой сейчас по отношению к нему, не было. Он упёрся лбом в спинку кресла, намеренно избегая того, чтобы уловить что-то ещё окружающее своим зрением.       Первая из двух ниточек, которые держали его в узде, порвалась. Он не мог удержаться, чтобы не почувствовать, как его место в этом окружении становилось всё более неопределённым.              Чимин убрал салфетку в бардачок.              Чонгук, всё ещё упираясь лбом в спинку кресла, вздрогнул, когда Чимин, расслабленно повалившись в кресло, ударил его этим креслом прямо в лоб. Он прошипел:       — А можно осторожнее? — прошипел он.       — А можно было не ставить меня в такую ситуацию? — Чимин хмыкнул, доставая из кармана телефон и набирая код разблокировки.       — Ты меня сейчас обвиняешь?!       — Нет. Это риторический вопрос.       Чимин вставил в одно ухо наушник и подключил штекер к телефону, продолжая искать подходящую музыку.       — Хочешь сказать, что ты бы сам всё решил и разобрался?!       Чимин хотел надеть второй наушник, но Чонгук ударил по креслу с такой силой, что у того сжались челюсти.       — А тебе кто-то позволял за меня решать, чего я хочу?!       Чимин вцепился в кресло наверху рукой, оттягивая ремень безопасности и поворачиваясь через левый бок сиденья, чтобы посмотреть на Чонгука.       — Я ничего не решал! — резко выплюнул Чонгук.       — А, да. Ты просто оставил меня в безвыходной ситуации!       Юнги сжал руль, его пальцы побелели, но он продолжал держать контроль. Он понимал, что всё это не способствует его уравновешенности в поездке. Этот конфликт может сорвать не только их, но и саму машину. Ответственность была на нём. Даже если никто этого не замечал.       — Заткнитесь оба! Если я остановлю машину, вы оба окажетесь на обочине!       Но его никто не услышал.       Чимин отстегнул ремень, чтобы было удобнее бросать злобные реплики, задевая болевые точки Чонгука. Усмехаясь над тем, как тот теряет слова для защиты. Хосок дёрнул плечом и закрыл глаза, чувствуя, как напряжение в салоне давит на виски. Внутри всё кричало вмешаться, но любое слово будет оружием, обернётся против него. И всё же тянуть было опаснее, чем промолчать.              Когда Юнги засигналил какому-то автомобилю, он понял: ещё секунда, и это кончится аварией.              — Заткнитесь оба! Чимин, прекрати себя так вести! — он поймал взгляд Чимина, надеясь остудить его пыл.              Но не тут-то было.       — О. Так ты его новый защитник. Или полузащитник? Думаю, что на первом месте у него Юнги, — Чимин показал средний палец прямо Хосоку, и это было не только хамство. Это намеренное втягивание их всех в свою ярость.              У Хосока внутри что-то оборвалось. Он почувствовал злость. Не на Чимина, а на себя, что позволил себе в этом участвовать. Что дал ему повод. Что позволил довести до этого.       — Ты... — Хосок схватил его за палец и дернул на себя так, так что плечо Чимина больно ударилось о Юнги.       Машина резко свернула на обочину. Колёса скрежетнули по гравию.       — Пошли вон отсюда! — он посмотрел на Чимина, потом на Хосока. Его голос был стальным.       Они оба рванулись наружу, хлопая дверьми, и продолжали орать друг на друга, удаляясь от машины.              Хосок понимал, что дело уже не в споре, не в том, чтобы определить, кто прав, а кто виноват. Они кричали, потому что было больно. Даже если они идут по правильному пути, это не гарантирует их сплочённость, пока они не пройдут через все ветки, которые поджигать было нельзя.              Юнги тяжело вздохнул:       — Тебя это тоже касается, — бросил он назад.       — Я уже молчу, — констатировал Чонгук.       — Неужели? — Юнги обернулся и посмотрел на него так, как будто готов был треснуть.       — Ты мне сказал, что ему может стать легче!       — Ему и легче!       — В каком, черт возьми, измерении? Он ненавидит и меня, и Хосока. Но ты тоже на это согласился!       — И что? Он больше не прячется в себе. Не этого ли ты хотел?       — Я хотел... Чёрт, я хотел, чтобы ему стало лучше?       — Если твоё «лучше» не совпало с его «лучше» — это точно не моя проблема.       — Чего?!       Щелчок механизма ремня. Юнги хлопнул дверью, вышел закурить, и Чонгук выскочил за ним. Не отставая ни на шаг. Он стал что-то кричать так громко, что Чимин и Хосок, несмотря на свою ссору и расстояние, подняли головы и заметили.       Юнги говорил спокойно. Слишком спокойно, будто хотел приглушить взрыв чужой ярости своим холодом. А Чонгук орал так, что, казалось, небо сейчас разродится градом и выбьет всё до основания.              Хосок видел: они все срываются, и он тоже. И остановить их сейчас не мог ни один из них. Ни даже он сам.              Но если они справятся с тем, что сейчас их настигло, если не отстранятся, не сбегут, не спутают боль с ненавистью, а выберут друг друга. То тогда, возможно, они найдут выход. Не тот, что укажет кто-то со стороны, а свой — выстраданный, выговоренный, прожитый до конца.       Протопчут вместе дорогу, по которой шаги будут звучать увереннее: не потому, что исчезнут ямы и тьма, а потому что рядом будет тот, кто удержит, когда сам оступишься. Лес всё ещё останется густым и непроглядным, но он перестанет быть одиночеством. И тогда идти станет легче, чем поодиночке сквозь холод и гул ветра.