Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      И только голос Юнги нарушил тишину. Хриплый, надломленный, как затяжка по живому:              — Я не просил подогнать к аварийке.              Он прозвучал резко, без злости, но горько. Глухая, как согласие с поражением, о котором не хотело говорить сознание.              В квартире было слишком тихо, слишком спокойно для них. В каждом начали отзываться отголоски бури, которая усмирена была ими лишь на время. За стеной кто-то хлопнул дверью, где-то сверху раздался детский смех, лёгкий и случайный, подталкивая к мысли, что обычная жизнь продолжается. Но для них кадр застыл на этом моменте. Не переписать, не изменить. Сценарий был написан давно, роли отведены, спектакль состоялся. Сцена закрыта тяжёлыми и плотными шторами.              Чонгук и Хосок обернулись на Чимина. Его взгляд был неподвижен, но сжатое тело в плечах и руках выдавало внутреннее напряжение.              Хосок первым набрал в грудь воздуха и осмелился:              — А кто это вообще был?              Чонгук, не поднимая взгляда, почти прошептал:              — Мы только что отдали незнакомому мужику кастеты и биты… в крови?              Юнги медленно сжал кулаки. Фаланги хрустнули, словно сомневались, можно ли им двигаться. Он повернулся к Чимину, и в этом повороте было всё: молчание, подавленный гнев, потерянный постфактум контроль, который являлся его опорой.              — Это был он, да? — спросил он почти беззвучно. — Полицейский. Твой. Блядь. Батя.              Чимин не ответил — просто смотрел. В его взгляде было больше слов, чем мог бы вымолвить рот. Там были признание и понимание, что обратного пути уже нет. Он осознавал, что любое движение теперь может разрушить то, что ещё держалось, ещё не разбитым, но уже склеенным.              Но этого оказалось достаточно, чтобы внутри Юнги произошёл неминуемый взрыв.              Всё случилось в один вдох. Внезапно. Но в этом внезапном действии был каждый месяц сдерживаемой боли и каждая секунда несправедливости. Голова Чимина отлетела назад, в ушах загудело, углекислый газ вылетел из лёгких. Удар был не просто физическим, он отражал весь хаос эмоций, накопившихся до предела.              — Ты что, блядь, творишь?! — сорвался Юнги. Он почти не слышал самого себя, в груди эхом раздался гул собственного раздражения, которое обжигало внутренности.              — Юнги, отпусти, — слова Хосока прозвучали рядом, сзади, но будто через стекло, словно расстояние между ними увеличилось на несколько километров.              — Отобрал. У меня. Право. Ответить! — с каждым словом кулак сжимался всё крепче. — Это. Было. За. Тэиля!              Не только жажда мести говорила в нём — это было чувство, что у него украли смысл его ярости. Она была якорем, единственным способом держать всё в выкованных им рамках, где реальность постоянно пыталась утянуть на своё печальное дно. Теперь её отобрали, оставив пустоту, в которой стучали страх и бессилие.              Чимин сжал зубы. Его голос задрожал, но не сломался:              — Это было бы за твоё эго. Ты нас всех чуть не угробил! — крикнул Чимин, но в этом крике сквозило также и отчаяние, смешанное с самобичеванием. Он кричал не только на Юнги, но и на себя, на мир, который снова загнал его и теперь его близких в ловушку, на ощущение, что ими манипулируют.              Юнги замахнулся. Чимин вскинул руки. Не чтобы защититься, чтобы встретить. Он был не менее разгневан, не менее потрясён, но отступать не собирался. Их тела одновременно сопротивлялись и тянулись, как два магнита с разной полярностью.              Они вцепились друг в друга. Не как бойцы, а как двое, у которых всё разрывало изнутри. Это не драка. Это истерика, вывернутая в действия. Локоть в грудь. Толчок. Плечо в стену. Попытка ухватить за волосы, сбившаяся на срыв куртки. Они были одинаково злы и истощены. Каждый бил не ради победы, а чтобы не сгореть в себе же заживо.              Хосок вбежал между ними, распихивая их:              — Эй! Стоп! Хватит! Оба! Вы ёбнулись?!              Он взял Чимина в кольцо рук.              В нём говорили сразу страх и попытка стать весомым аргументом против огромного количества заряженных негативом эмоций, которые уже перешли границу дозволенного.              Чонгук схватил Юнги сзади, изо всех сил удерживая, будто не человека, а вулкан на грани извержения:              — Юнги, блядь, стой! Хватит уже!              Чимин вырвался с трудом, задыхаясь. На лице не было торжества, только стеклянные, не мигающие глаза. В них отражалась смесь ужаса и странного понимания: всё зависит от него.              — Да. Это был он.              Он смотрел в пустоту. Но интонация была уверенной, несмотря на внутреннюю дрожь.              — И да, я сделал это.              Пауза. Тягучая, как шаг по льду, который трещит под ногами. И каждый слышит пугающий треск, но никто не может остановиться.              — Потому что ты уже не видишь ничего, кроме своей ярости.              Юнги кинулся на него было снова, но Чонгук схватился намертво, сжав его так, словно пытался удержать время.              И наступила тишина.              Дыхание у всех было сбито. Гулкое, гортанное, как у тех, кто нырнул слишком глубоко и едва вынырнул. Воздух вокруг них звенел, как защемлённый нерв. Каждое движение Юнги и Чимина было реакцией на невидимую боль. Их тела говорили то, что слова не могли: безысходность, протест, желание сохранить себя.              Юнги и Чимин — оба на грани.              Как накопившаяся лавина, их злость и обида... всё рвалось наружу. В их дыхании. Поведении. В том, как сжимались пальцы, как подрагивали губы. Юнги схватил Чимина за плечо, но Чонгук тут же оттащил его в сторону, стараясь сбавить градус происходящего. Хосок, с другой стороны, сдерживал Чимина, мягко, так как тот казался уже более спокойным, но всё же настойчиво. Напоминанием: «Я здесь. Ты не один».              Но Чимин не обращал внимание на него. Он смотрел на Юнги.              И в тех глазах напротив виднелось не только пламя гнева. Там был страх, тоска, глубокая, проросшая под рёбрами. И тихая, почти незаметная мольба: «Спаси. Или хотя бы не добей». Он сделал шаг вперёд. Один. Все мускулы дрожали, все клетки кричали от напряжения. А потом, не спрашивая, не думая, поцеловал Юнги.              Как искра, брошенная в огонь. Не чтобы разжечь, а чтобы остановить его. Это был не порыв влечения, а сигнал для обеих душ: «стоп». Чимин знал, что если они будут продолжать, кто-то не встанет, кто-то сломается. Его губы давили, точка соприкосновения стала катализатором всей напряжённой энергии, всех невыраженных эмоций, скопившихся за месяцы.              Юнги сначала отпрянул, напрягся. В теле всё: протест, гнев, недоверие. Сердце билось так, как у загнанного зверя, боровшегося за свою жизнь, и в этом биении прятался каждый укол отчаяния, каждая нота отчуждения, которые он нёс грузом в подсознании. Но он не оттолкнул.              Секунда. Вторая. И затем ответ.              Весь накал обернулся странной, почти жгучей нежностью. Юнги отвечал так, как если бы от этого момента зависело всё его существование, будто только через этот поцелуй можно было удержаться на плаву в океане дерьма, в котором они тонули. Его ладони сжали плечи Чимина, тянули сильнее, он словно хотел забрать весь кислород, не дать дышать никому, кроме себя.              Хосок и Чонгук замерли, наблюдая, как ситуация трансформировалась.              — Слава богу, что никто не умер. Я почти поверил, — пробормотал Хосок. Тон был ровным, но внутри звучало облегчение.              Он не иронизировал. Он говорил, как человек, который на миг уверился, что всё кончится куда хуже.              Но в Чонгуке что-то лопнуло. Сперва внутри. Неслышно. Он стоял рядом, но не близко, ощущая, как тепло безопасности обжигает сильнее, чем тревога. Адреналин спал, оставляя место для того, что он так долго игнорировал: смесь злости, недоумения и мутного «почему?».              Почему Чимин не сказал им ничего о своём плане.              Почему поцеловал Юнги.              Почему всё выглядело естественным. Правильным. А он — был в стороне.              Это была не зависть. Однако капля ревности легла поверх остальных чувств, как зажжённая спичка, оказавшаяся в пространстве, насыщенным угарным газом.              Он просто не мог больше молчать. И не хотел.              «Мне не нужно, чтобы он выбирал. Мне просто нужно, чтобы он видел.»              Мысли не были сказаны вслух, но внутри звучали как громовой раскат. Последними.              — В первую очередь — он мой! Потом уже чей угодно! — вырвалось у него. Резко. Хрипло.              Он вспыхнул, будто в сердце ударили иглой. Он схватил Чимина за плечи, вырвал из поцелуя и повернул к себе лицом. Губы Чонгука налегли на его с такой несдержанностью, что тот застыл, словно статуя, ошеломлённый этим неожиданным напором.              Чонгук не давал вдохнуть, погружая их обоих в этот вихрь из жадности собственнического пламени и контроля, который казался утерянным. Для Чонгука это не жест страсти — это была попытка вернуть своё место в мире, который рушился на глазах. Он целовал Чимина, как бы удерживая единственный якорь, что у него оставался.              Это была чистейшая накопленная и скрытая ото всех агония, начавшаяся с той ночи, когда всё изменилось, когда Чимин и Юнги сблизились, а он оказался виноватым. И дополненная днями, когда драки превратились в обыденность, став приоритетом над их существованием, идущие по чёткому расписанию, не давая времени на настоящее выражение себя.              Юнги наблюдал с бушующими злостью и отчаянием. И сейчас отдался в их власть:              — Ты не имеешь права отбирать его у меня!              Чонгук стиснул зубы, отрываясь от Чимина, голос наполнился твёрдостью:              — Он мой. И я докажу это.              Хосок, выдыхая, шагнул вперёд и перебил:              — Хватит. Чимин сам разберётся, кого любит больше. Не ссорьтесь ради него, он не приз, не награда и не добыча.              Чимин остался стоять, неподвижный, с выражением, где смешались шок и растерянность. Его глаза блестели, а сердце рвалось на части. Потому что он понял, что он не просто человек между тремя огнями. Он — огонь сам по себе, но едва ли успеет понять, как и с кем гореть дальше.