Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      Чонгук и Юнги продолжали смотреть, будто готовы были испепелить друг друга взглядом. Диалог шёл без слов, но лица однозначно были с субтитрами. В напряжённой тишине даже собственное дыхание было громче любого крика. Воздух между ними дрожал, как натянутая струна. Дайте миг, и она оборвётся. Вены на шее у Юнги пульсировали, а на лице Чонгука оставались следы. И не только физические.              Они пережили слишком многое: отдаление, одиночество, боль, драку, страх. Долго сдерживали себя, держались на расстоянии, потому что на кону стояла жизнь. Все эти два месяца они существовали рядом, но не вместе. Не было ни секунды, чтобы внутреннее, подлинное, коснулось их душ. Одна задача — выжить. И теперь в этом новоприобретённом покое проскользнуло чувство, что он — лишь иллюзия. Сознание же уже нащупывало безопасность и позволяло проснуться чему-то другому. Затаённому во имя спасения.              Близости в чрезвычайных ситуациях — не место. Разве что, на смертном одре. Но в настоящее время умирать точно никто не собирался. На поверхность всплыла любовь. И у Юнги, и у Чонгука сейчас она была одинаково опасной: могла ужалить, оттолкнуть, чтобы притянуть сильнее.       Всё стихло снаружи. Да. Никаких тренировок, спаррингов или стрелок. Никаких ловушек. Полиция на их стороне, пусть и через Чимина. Вроде бы, можно выдохнуть. Но это «можно» стало тем самым камнем преткновения: ведь не за что было прятаться. Их плоть ещё помнила удары. Однако сердца просили немедленного контакта. Любого. Но не пустого, как раньше, когда мозг жил в режиме тревоги каждый день, путая прикосновения с угрозой телу.              Агрессия, злость, поцелуи, ревность, признание — всё нахлынуло потому, что тишина дала пространство правде. Потому что они были живы. А значит то, что так продолжительно подавлялось, рвануло наружу. Будто наконец-то в заморозки дали долгожданное отопление, которое чуть ли не паром шло от батарей.              Хосок перевёл свой взор на Чимина. Тот стоял недвижимо, с распахнутыми глазами, словно застрял между прошлым и настоящим. С того самого момента, как Чонгук вырвал его из поцелуя и сам накрыл губами, не было ни одного движения. Плечи дрожали, взгляд застыл. Чем больше он предпринимал попыток осознать то, что произошло, тем проворнее ускользало от него понимание происходящего. Случившееся поражало своей невозможностью. Его выбросило из собственной кожи куда-то дальше. Для психики это — решение, для него — очередной эпизод отстранения от жизни, который он не мог никаким образом взять под контроль.              В комнате пахло потом, металлом, влажной одеждой. Стены стягивали коридор, делая его у́же для восприятия. Все присутствующие отдались эмоциональному накалу. А каждый вдох ощущался коротким замыканием, ударяющим по вискам и требуя выхода.              Внезапно треснул светильник, лежащий набок, сбитый в пылу домашнего насилия. Осколки стекла поблёскивали на полу, как мелкие молчаливые свидетели. Несмотря на это, его лампочка горела — надеждой, что нового столкновения не будет; намёком, что с неё достаточно того, что постепенно становилось историей.              Рядом валялась куртка. Чимина. Видимо, в драке с него её стащил Юнги. Рукав был порван. На воротнике — следы крови, пятна грязи. Как напоминание о том, что, да, они — здесь, за дверью, отсечены от того хаоса, которым никто из них не управлял, кроме самого сейчас потерянного в себе человека в этом доме. Данное событие выглядело бы огромной шуткой, если бы не являлось жуткой действительностью.              Чонгук всё ещё держал кулаки сжатыми. Пальцы побелели, суставы болели. Он терялся, у него никак не получалось определить источник злости. Поступок ли это Чимина? Или же это Юнги, который не оттолкнул? Или же это он сам, кто всегда старался не поддаваться ревности, а теперь полностью нырнул в неё с головой.              Чимин же... всё ещё пребывал в замершем состоянии. Буря в голове не давала перезагрузить психику: блокировала информацию, оставляла её необработанной, тем самым предотвращая перегрев.              Хосок всерьёз встревожился. Подошёл к Чимину, легко коснулся его руки и, не дожидаясь реакции, увёл в спальню. Юнги и Чонгук мгновенно кинулись следом, но Хосок быстро втолкнул Чимина внутрь, а сам выдворил обоих за порог и с силой захлопнул дверь, защёлкнув замок. За ней голоса. Приглушённые. Но в комнате только они двое. И тишина, тяжёлая, вязкая, пропитанная несказанным.              Чимин так и остался стоять вполоборота.              — Мне надо покурить, — бросил он в пустоту, сам не зная, к кому обращается. Достал электронку, затянулся. Хотел сесть на кровать, но выбрал стену. Прошёл влево, опёрся спиной о неё и медленно сполз вниз.              Хосок сел на край кровати, не сводя с него глаз.              — Ты испугался? — спросил он тихо.              Ответа не последовало. Взгляд упёрся в пол, сладкий дым выходил изо рта, и тело будто прилипало к поверхности. Оно не ловило исходящий от неё холод, словно на время что-то внутри отключилось, оставляя только пар, который обволакивал лёгкие. Так Чимин боролся с нахлынувшей паникой: не словами, а жестами и ритуалами. Наконец, мысли начали обретать форму. Мир возвращался к нему. Он несколько раз моргнул прежде, чем произнести:              — Не знаю.              — А что знаешь? — Хосок не давил, аккуратно тянул на себя ту преграду, которая мешала диалогу, чтобы, в итоге, сдвинуть её в сторону.              Он понимал, что торопить Чимина нельзя. Каждая эмоция могла вырваться наружу неконтролируемой лавиной. Ему было важно создать безопасное пространство. И у него это получилось.              Чимин хмыкнул, зажмурился. Оторванность от окружающей действительности растаяла окончательно. Телесные ощущения возвращались с удвоенной ясностью, вдох был таким, словно он впервые за эту ситуацию наполнил лёгкие кислородом, хоть и смешанным с никотином. Сердцебиение оказалось учащённым. Волна тепла и желания прокатилась по нему, оставляя внутренний импульс слишком неприкрытым.              — Это так пошло звучит, но я хочу трахаться, — слова прозвучали почти невольно, но с честной реакцией.              Хосок усмехнулся:              — Ну, твои трясущиеся пальцы и член говорят сами за себя. Мог бы не озвучивать.              Его улыбка была мягкой, в голосе не было ни капли осуждения. Откровенность всегда разряжала обстановку, особенно, если была приправлена лёгким и дружеским подколом.              Чимин смутился, тут же прикрылся длинной футболкой. Признание влечения не совпадало с уверенностью в себе.              — И что это было? — спросил он спустя несколько секунд.              — Доказательство того, что тебя любят уже два человека, — спокойно ответил Хосок. Он понимал, что то, что он говорит, нужно лишь для подтверждения, а не для управления ситуацией.              Чимин затянулся, потом встал, взглядом блуждая всё ещё где-то по полу, сделал несколько шагов, остановился. Всмотрелся в свои ноги, пытаясь справиться с жаром, который всё это время пылал не только на лице, обретая свою истинную интенсивность. Затем снова двинулся вперёд, присев в итоге рядом с Хосоком. Электронку убрал куда-то к краю одеяла, опустил голову настолько низко, насколько позволяли мышцы. Щёки и шея были ярко-красными.              — Тебя тоже два, — произнёс он, пожав плечами.              — Тогда тебя — три. Для справки, — почти неслышно заметил Хосок.              — И что мы будем со всем этим делать? — интонация была надрывной. Он не чувствовал решения. В разуме будто болталась из стороны в сторону неваляшка, гремя и мешая думать. Мозг требовал логики, когда всё остальное жаждало отдачи.              Хосок прикрыл глаза. Время дрогнуло. Распалось на мгновения. Чимин ждал ответа, но тишина не треснула — только тянулась. Он поднял голову, настороженно, и сердце больно дёрнуло, когда увидел, как по лицу Хосока скользнули слёзы. Медленно, казалось, тот сам не верил, что плачет.              — Хосок… ты чего? — Чимин потянулся вперёд, но не решился дотронуться. Внутри появилась вина, но он не мог понять её природы. Она настойчиво тянула за ниточки в груди.              — Я не представляю, как вообще... что это всё значит. Сейчас мне кажется, что у вас втроём идеально бы сложилось. Чонгук, ты и Юнги. И Юнги ведь любит Чонгука. Может, он бы смог понять его ближе... Как-нибудь срослось бы. А я...              Чимин резко поднялся, повалил Хосока на кровать и прижал его руки к матрасу.              — Хоши, я тебя не отпущу.              Порыв был неприкрытым, почти инстинктивным — не недостатком самообладания, а тяга удержать связь, которая вдруг стала критически важной.              — Что ты…? — но он не успел договорить.              Чимин не закончил демонстрацию, а только начал, сжав слегка запястья в своих ладонях сильнее.              — Мы уже знаем, что мы не друзья. Они знают, что мы не друзья. Зачем притворяться? Я, вот, после всего этого, честно, больше не хочу.       Слова вырвались с силой. С энергией, обращённой сейчас на другого. И она не собиралась продолжать тлеть внутри или оставаться незамеченной. В ней было всё: полная прозрачность перед самим собой, потребность и отказ от всех выдуманных границ.              Хосок смотрел на него с лёгкой дрожью в груди, тяжело дыша. Смотрел, как на нечто бесконечно близкое, даже ближе, чем мог себе позволить мечтать.              — Ты можешь уйти, — прошептал Чимин.              — А если Чонгук и Юнги...              — А если... Давай без «если».              — Чимин… тогда… Это ведь… мы были пьяные…              — Были. А сейчас — нет. Теперь ты точно можешь выбрать. Без тумана в голове. Без иллюзий, что я — это Юнги. Без всего.              Он говорил это спокойно и смотрел прямо в глаза. И Хосок тонул в них. Тонул — бесконечно, без спасения. Каждый взгляд Чимина всегда вытаскивал эмоциональные заслонки, открывал сердце. Раньше он по привычке ставил новые, но эти слова, сказанные ему, несли вес решения. Ему показывали ту самую свободу, где выбор оставался только за ним самим. Хосок не мог сопротивляться, но и вымолвить пока ничего не удавалось.              — Как ты там однажды сказал… Сочту это за «да», — Чимин улыбнулся. А потом жарко, со всей болью, нежностью и желанием впился в губы напротив.              Не ради чего-то. А просто чтобы Хосок почувствовал: он не один. Его любят.

✗✗✗

      На кухне было тесно от слов, которые они больше не могли сдерживать. Они стояли друг напротив друга. Юнги скрестил руки на груди, а Чонгук…              — Он не твой, — прошипел он, прижав кулаки к столу, будто только она удерживала его от удара.              — А. Твой, значит? — усмехнулся Юнги, не отводя взгляда. — Ты его что, арендовал?              — Я его люблю, — вырвалось. Слишком быстро, слишком громко.              Юнги вздохнул, шагнул ближе. Их разделяли какие-то тридцать сантиметров, но это были километры недосказанности.              — А я его спас, — бросил он твёрдым тоном. — Сколько раз ты это сделал?              — А ты его вообще кинул.              — А ты — предал.              Голоса срывались на хрип, на ярость. Они уже не понимали, с чего всё началось, но остановиться было невозможно. Внутри обоих горело одно и то же. Далеко не страх, не любовь, не обида, не Чимин. А врастающая в кости ревность. Сырая, дикая, тупая. Как рана, на которую наступили грязным сапогом. Стоило Чимину прикоснуться к Юнги, как это расстояние, которое между ними было из-за подготовки к стрелке, вдруг стало невыносимым. И та самая ревность пришла не как чувство, а как воспоминание о близости. Она разрослась из пустоты, требуя сейчас быть заполненной любой ценой.              Юнги тяжело дышал. Затем отступил назад и сел. Сел так, словно ветром сдуло осенний листок с тротуара на землю.              — Может, тоже попробуем? — спросил он с неожиданной простотой, без вызова. Просто кинул мысль в пространство.              Чонгук отпрянул, разжимая руки и убирая их со стола со скрипом под пальцами, напряжение отражалось в теле явно.              — Что? Потрахаться?              Юнги посмотрел на него чуть снизу вверх. Взгляд был странно открытым. И в нём читалась уязвимость, смешанная с желанием быть понятым, а не побеждать.              — Да, нет. Просто… поцеловаться.              В глазах напротив смешались злость, страх и что-то вроде усталости.              — Я тебе уже говорил. Ты мне — друг.              — Ну, друзья тоже целуются, — усмехнулся Юнги, криво, горько. — Иногда даже чаще, чем нужно.              Он пытался поддеть Чонгука, проверяя его границы и реакцию, но в голосе звучала тихая боль от невозможности быть ближе.              Чонгук резко развернулся и шагнул к выходу.              — Да пошёл ты.              Хлопок двери заставил дрогнуть стаканы на полке. Он шёл в гостиную и чувствовал, как внутри всё гудит. Пусто. Без Чимина пусто. И без Юнги пусто, но иначе. Не потому, что он его хочет. А потому, что он не может ничего хотеть. Как будто его сломали, перевернули, вынули нужную деталь. Эта бессвязность и неспособность встроиться в события отражала глубокую психологическую травму: он всегда был в стороне от собственных желаний.              А у Чимина всё получалось. Любить. Тянуть за собой. Возводить из обломков смысл. Даже в этом хаосе. Он умел выстраивать эмоции, переводить их в действие, соединять людей и события, что делало его центром силы для остальных.              А он? Ощущал, что не вписывался. Не входил в этот пазл.              Не будь Чимина — не будет связи ни с кем. Ни с Юнги, ни с Хосоком.              Юнги же сидел в тишине, глядя в пустую и невымытую чашку. Только теперь до него дошло. У него сильно дрожат руки.

✗✗✗

      Чонгук бросил себя на диван. Усталость лежала тяжёлым на каждом вдохе и выдохе. Он упёрся спиной в подлокотник. Стук двери спальни всё ещё звучал в ушах. Слова Юнги — тоже. «Просто поцеловаться». Разве могло это решить хоть что-то?              Он провёл ладонью по лицу, по волосам, прижал пальцы к вискам. Сквозь кожу проступало жжение, кровь била туда сильнее, чем обычно. Всё внутри ныло. Он и сам не понимал, как до такого дошло. Импульс. Разряд куда-то в голову. Это была… ревность? Зависть? Безумие?              Ответа не было. И он даже не искал его. Было страшно заглянуть туда глубже.              Мозг словно стёр драку, оставаясь лишь ранами на теле. Всё, что он прятал в себе. Всё, что каждый день было сосредоточенным и чётким, в этом моменте потеряло всякий смысл. Разум ощутил покой. Неровный, неидеальный, но покой. Никаких защит больше не было, только рваная на куски душа, которая всё это время оставалась неуслышанной, запертой. Во имя того, чтобы никто не сдох.              «У Чимина всё выходит», — подумал он и тут же сжал челюсть.              Это была правда.              Чимин будто знал, куда идти. И не только в плане их побега. Но и чувствах. Он делал шаг и не боялся. По крайней мере сейчас.              А он — стоял.              Вечно стоит. То перед Юнги, то перед Хосоком, то перед Чимином. И молчит.              А потом орёт.              Он злился. Потому что Чимин был связующим звеном.              Казалось, если вытащить его — всё остальное рассыплется.              Юнги отдалится.              Хосок притянется Чимину.              А он…              Он останется один.              Потому что он не любит?              Или потому, что боится любить? Он чувствовал. Это слово крошилось у него на зубах, как стекло.              Он подтянул к себе колени, сложил на них руки и упёрся в них взмокшим лбом.              И тут его накрыла мысль, такая резкая, что он едва не вскрикнул:              А если он вообще не умеет?              Не умеет быть частью чего-то.              Не умеет никого пускать по-настоящему.              Он сжал кулаки.              «А если без Чимина я никому не нужен?»              Пауза.              Пауза, в которой сердце опустилось в живот.              Пауза, в которой он вдруг понял: это не про Чимина.              Это про него.              Он сам себе не нужен, если не может быть кому-то опорой.              Он не верит, что его можно любить без условий.              Эта мысль сидела в нём с самого начала выученной беспомощностью.

✗✗✗

      Чимин всё ещё лежал поверх Хосока, чувствуя, как горячо стучит сердце у обоих. Он оторвался от его губ, провёл по его щеке ладонью и задержался. Прикрыл глаза.              В воздухе стоял запах их дыхания — тёплого, немного солёного, как после бега. Одеяло под ними собралось неясными узорами, а в окне тускло горела лампа соседнего дома, рассекая темноту на холодные квадраты.              — Если бы мы были вдвоём… — прошептал Хосок, не поднимая век.              — Мы бы уже были голыми, — тихо усмехнулся Чимин.              Они рассмеялись. Несмело. Угрюмо. Со смешанным ощущением неловкости и правды, от которой не отвернуться. Чимин отстранился, сел, запустил пальцы в волосы, откинул их назад и несколько секунд успокаивал своё же сбитое напрочь дыхание.              — Но нас четверо, — сказал Чимин, не глядя. Он не боялся — просто не знал, как можно как прежде смотреть на Хосока, не чувствуя этого странного, тянущего тепла под рёбрами.              — Да, — эхом повторил Хосок. Он тоже сел, подтянул колени к груди, уставился в одну точку. Ладони ощущали шероховатость и жёсткость ткани джинс. Прикусывая слегка губу изнутри, он принимал то, что между ними случилось и не случилось одновременно.              — Я не могу… Ну, ты понимаешь. Не сказать им. Не спросить.              — Я тоже, — кивок. — Они бы не сделали так с нами. Особенно Чонгук. Особенно Юнги.              Им обоим было сложно, но не из-за возможного отказа. Из-за мыслей, что всё стало другим. Нельзя будет вернуть прежнюю лёгкость, привычные шутки и небрежные касания. Любое движение теперь могло что-то значить.              — И, если мы правда хотим… быть, — Чимин посмотрел на него, чуть дрогнув голосом, — это должно быть вместе со всеми. Без тайн. Без «мы просто не сдержались».              Хосок снова кивнул. Очень медленно. Каждое движение давалось с усилием.              — Мы скажем, — сказал он. — Когда они будут готовы слушать. И когда мы сами сможем сказать это, не дрожа.              Чимин протянул руку. Касание. Тепло. Он хотел убедиться, что тот здесь, что это их общее, которое больше не надо было скрывать. Не надо было обходить стороной, словно там пропасть, из которой уже было бы невозможно вырваться. Их пальцы встретились. Неуверенно. Они оба проверяли, позволено ли ещё чувствовать.              — А потом решим, что делать с нами. С этим всем, — он переплёл свои пальцы с его.              Нет, не поцеловал его вновь. Не лег рядом. Только был напоминанием о том, что Хосок никогда не останется более в этом один, и улыбнулся.              Необещанием.              Ожиданием.              Началом.