Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      Полтора месяца назад              Чимин поднимался по лестнице полицейского участка, шаг за шагом, отрываясь от прошлого и приближаясь к неизвестности. Лица вокруг — чужие, но он всматривался и искал в них крупицу надежды. Что-то в теле неприятно тянуло, а что-то кололо острым холодом: если он сейчас получит отказ, значит, судьба уже решена за него. И всё равно идти надо.              Почти на пороге ему произнесли:              — Чимин... Это... это ты?              Голос был хрупким, как тонкий лёд под ногами. Он посмотрел — отец. Высокий, чёрные волосы, форма безупречна, ботинки вычищены до блеска. В глазах не удивление, скорее, неверие, смешанное с многолетней тоской. Чимин не видел его так долго, что возникло чувство, будто время проглотило их обоих, оставив на разных концах материка. Они знали, что живут в одном городе. Достаточно близко. Но связь между ними едва была толще хрупкой паутинки, которая рвётся от одного лёгкого касания.              Чимин кивнул, почти незаметная улыбка вырвалась сквозь напряжение:              — Привет, пап.              Они молча пошли от участка в сторону улицы, заполненной разными зданиями. Весь путь между ними стояла тень от не сказанных слов.              В кафе же было тихо. В этом шуме кипящей жизни вокруг были лишь они двое, всё остальное осталось на заднем плане. Отец не перебивал, сосредоточенно пил горький кофе, как символ того времени, что прошло между ними. Его взгляд не отпускал Чимина. Такого, каким он запомнил сына в прошлом, и одновременно — человека, с которым пытался связаться много лет.              Чимин ощущал, как внутри всё дрожит. Он хотел собраться, объяснить каждое действие, но боль воспоминаний сжимала горло. Поэтому предложения выходили сбивчивыми, искажёнными, но, всё же, понятными для собеседника, судя по реакции.              — Я понимаю, — слова отца прозвучали хрипло, устало и честно, — но ты знаешь, я не работаю в том районе.              Не неприязнь. Не грубость. Сожаление. Словно отделяющее их друг от друга.              Чимин отпил воздуха, пытаясь глотнуть силы. Ему показалось, что от него отказываются. Что надо оправдаться — за себя, за свой выбор, за всё, что он натворил.              — Пап... я знаю, что игнорировал тебя. Мне было страшно. А теперь мне не просто страшно. Я в ужасе. И дело не в том, что мы с ними отдалились. За нами следят. Я видел. Одна и та же машина. Повторяющиеся лица. Все мои друзья могут сесть в тюрьму. И я не знаю, как их остановить. Хосока и Чонгука — возможно смогу. Но Юнги... нет. Он пойдёт один, и там же сдохнет.              Отец взглянул на него, глаза стали серьёзнее, твёрдость в голосе прорвалась, как трещина в ледяной корке.              — Опять Юнги? Мин Юнги? Тот, чей зад я спас в школе? Ради тебя.              Чимин почувствовал. Что-то важное разбилось и разлетелось осколками в глубине сознания. Он закусил нижнюю губу изнутри и опустил взгляд.              — Да. Мин Юнги.              — Как ты снова с ним связался? Ты же хотел измениться... Я столько раз прикрывал тебя в старшей школе из-за твоих драк. И тебя никто не трогал. Ты нашёл друга, пытался выстроить нормальную жизнь... А теперь опять ввязался? Юнги же теперь — бандит. Пусть и не в законе, — интонация не была пропитана осуждением. В ней таилось разочарование. Прежде всего в себе.              — Откуда ты всё это знаешь? Так это — ты? Меня поэтому не исключили? — Чимин не мог сдержать растерянности. Пальцы дрогнули.              — Я твой отец. Я следил. Перевёлся в участок рядом с твоей новой школой, — тон стал мягче. — Не вмешивался, чтобы не задеть тебя, но всегда хотел, чтобы ты был в безопасности.              Сердце Чимина сдавило от невыраженной тоски.              — Значит, ты... не бросил меня? — смесь удивления и надежды отразилась в мимике. Радужки блеснули под неярким освещением.              Сложно поверить.              — Никогда, — ответ был тихим, но уверенным. — И никогда не брошу.              — Мама говорила, что ты забил на меня хер, — он поджал губы, сцепив руки в замок.              Отец горько усмехнулся, посмотрел вниз на стол.              — Она так намекала.              — На что? — в душе задрожал маленький мальчик, которому словно впервые открывали страшную тайну.              Пауза.              Отец выдохнул.              Негромко.              Но Чимин заметил: плечи осели, в лице промелькнула усталость.              — Пап?              И затем…              — Я гей. Ушёл, потому что не мог больше лгать. Притворяться, что люблю твою маму, — он покачал головой. — Общество, бабушка, дед — давили. Я не верил, что заслуживаю счастья. Потом встретил коллегу на работе. Ёнтака. И понял — жить по-старому нельзя. Писал тебе извинения, но знал: ты не примешь их. Твоя мама рассказывает тебе свою версию. Не мою.       Чимин замер. Внутри что-то гулко отозвалось. Не пустотой, пока не болью, тяжестью, которая сжала сердце в тиски и тянула вниз. Действительно — то, что было сказано ему матерью в прошлом совсем не похоже на этот рассказ. Пазлы рассоединились. История отца звучала поспешно, коротко, скупыми фразами, но в ней чувствовалась правда. Правда, которую он мог бы услышать, если бы позволил ему хоть раз войти в его жизнь; дать крохотный шанс — возможность пообщаться. Но он не смог. Потому что искренне верил в то, что отцу давно не до него, что он — ошибка его молодости, как и женитьба. Что это то, что надо было поскорее забыть. Оказалось, всё намного сложнее.              Слеза скатилась по щеке. Без звука, без слов, только укол куда-то между рёбер.              — Вот почему она меня... тебя... — Чимин сглотнул и закрыл лицо ладонями. Он старался оттолкнуть боль. Она пришла незаметно, но с такой силой, которая могла бы разорвать каждую мышцу, если бы имела физический вес. — …не понимаю, почему всё так.              Последние фраза эхом отозвались, но уже без частицы «не».              Вспомнились все обиды. Стыд, одиночество, ненависть и нежность смешались в комок, от которого было невозможно дышать. Все события вспыхнули перед глазами. Он так и не признался ей. После того случая, когда Юнги был в доме, притворился его другом, и, когда она сказала то самое, что навсегда оставило психологическую травму. Казалось, из него тогда выдрали какую-то кость без наркоза. Не такую значимую, чтобы изменить всю его суть, но настолько важную, что часто напоминала о своём отсутствии. И она никогда не вернётся на место никаким чудесным образом.              — А как вы относитесь к однополым отношениям? У меня приятель странный, говорит, что в мальчика влюбился, — Юнги обратил взгляд на Чимина. Тот мгновенно стал покрываться красными пятнами по шее. Яркими. Заметными. И, видимо, горели. Потому что тут же его руки спрятали их, насколько это было возможно.       Они сидели на кухне. Это давно стало обычным вечером после школы. Их дружба переросла во что-то новое, неожиданное. Пульс Чимина разгонялся до желания при виде Юнги уже около недели. Любое касание было огненным, любое внимание к нему вызывало толпу мурашек. Но то, что сейчас было сказано… Резко подкатила тошнота. Горло сдавило. Если бы в этот момент он попытался издать хоть звук, у него бы это не вышло. Мир перед ним становился мутнее, а в мыслях будто горела пламенем надпись «Зачем?».       Мать хмыкнула. И тут же развернулась. Презрение читалось отчётливо — в мимике, в движениях, в натянутой линии плеч. Тарелка, в которой лежали овощи была сжата пальцами так, что было видно, как они белели. Она сделала пару шагов вперёд, с громким стуком поставила посуду на стол. Чимин вздрогнул. Напряжение пронзило кисти.       — Это отвратительно. Такое извращение. Все твердят, что это заложено природой, но я так не считаю. Надо лечить голову. Там — явно проблемы, — её голос был таким чуждым, отстранённым, с нотами холода, хоть и слышался для Чимина, как через толщу воды. — Надо обязательно рассказать родителям твоего знакомого. Может быть, они успеют предпринять хоть какие-то меры. Есть много возможностей. Он же твоего возраста?              Юнги кивал, соглашаясь с её позицией. Он легко взял палочки, схватив кусочек тушёного кабачка и положил его в рот. С такой лёгкостью, словно ничего не происходило. Всего лишь обыденный разговор.              — Немного младше.              — Тогда точно надо сообщить! — она ударила кулаком по столу.              Чимин подпрыгнул на месте. Но его не замечали. Не видели. Его покачивало из стороны в сторону. Он жмурился. А челюсть напряглась.              — Пока есть время, и он ещё подросток, — она повернулась к столешнице, взяв кувшин и тетрапак с виноградным соком. Начала переливать его из второй ёмкости в первую.              — Чимин, а ты чего не ешь? — Юнги беспечно взглянул на него, потом подался ногой к его. Он достал до него лишь кончиком носка из-за ширины стола. Провел по голени, губы дрогнули в улыбке.              — Да. Ты чего? — мать аккуратно опустила кувшин на стол, с лёгким изгибом губ.              Интонация стала привычной, мягкой. А Чимину хотелось сбежать. Запереться. Закричать. Что угодно. Только бы перестало так давить на живот, а дышать было хоть на долю проще.              Чимин отнял руки от шеи, толкнул от себя чужую ногу своей. Схватил стакан, привстал, налил сок быстро и залпом его выпил. Кубик льда, который случайно оказался в стакане, он проглотил без колебаний.              — Да, думаю, какой всё это кошмар, мам. Хорошо, что я у тебя нормальный, — он выдавил улыбку, сев обратно.              — Ох, верно. Ты у меня замечательный! — она подошла к нему, поцеловала в макушку и потрепала по волосам.              Всё, что тогда смог съесть Чимин, через полчаса оказалось в унитазе. А то, что сделал Юнги сменилось извинениями, тёплыми поцелуями и представлено, как забота о нём. Чтобы они не рисковали и не оповещали никого об их отношениях, а во взрослом возрасте могли сбежать вместе. Неокрепший ум купился на сказку. В неё хотелось верить. Первая любовь — безусловная, с бабочками, распирающими и сердце, и разум, мешала здраво мыслить.              — Эй, ты в порядке? — отец осторожно коснулся верха ладони сына. Мягко. Заботливо.              — Я... — он бегал взглядом в поисках вещи, за которую он мог бы зацепиться, чтобы дать себе заземление. Тепло не чувствовалось. Он опустил вторую руку и схватил ткань джинс вместе с кожей. — Я — гей, пап.              Картинка схлопнулась. Пальцы отца сжали чужую ладонь в своей.              — Боже... — он зажмурился, потом резко распахнул глаза. — Я догадывался. Просто не знал. И ты оставался один. Это было неправильно.              Шинхё встал, подошёл к нему и, наклонившись, прижал его к себе крепко. Он боялся, что если разомкнёт объятья, Чимин снова уйдет. И тот заплакал. Не так, чтобы захлебываться, но так, чтобы попытаться отпустить. Одиночество. И ненависть к тому, к кому он мог бы её не хранить.              — Помоги мне, пожалуйста. Я не знаю, как помочь. Как всех спасти. Сам не хочу туда возвращаться. Ты — единственный, к кому я могу обратиться.              — Хорошо. Я сделаю всё, что в моих силах. Но ты — никому ни слова. Понял?              — Да, пап. Я понял.

✗✗✗

      Чимин проснулся с ощущением тяжёлой вины, словно бетонная плита была на груди, не давая сделать полноценный вдох. В памяти всплыли цепочки событий, которые казались сном, но были жёстко реальными. Он видел, как появился Ёнтак, как они говорили тихо, вплоть до мельчайших деталей, с той точностью и вниманием, что свойственны военным операциям.              Ёнтак, с холодным спокойствием человека, который знает свою работу до последней запятой, дал ему спуфер — технический щит от глаз и ушей, которые могли начать копать слишком глубоко. Этот защитный барьер, сделанный из хитрых механизмов и знаний, казался почти магией. Но эта магия досталась ему довольно нелегко через знакомство с очень важными людьми.       Когда устройство оказалось у Чимина в руках, оно уже не казалось просто техникой. Скорее пропуском между реальностями. Той, что видит полиция, и той, в которой они ещё могли двигаться свободно.       Работал спуфер просто и гениально: он подменял сигналы, искажая координаты, создавая цифровой фантом. Должно было всё выглядеть так, будто они не покидали квартиру.       Единственным уязвимым местом оставалась камера у подъезда. Поэтому выйти нужно было с другой стороны, где тень падала густо, а техническое оснащение отсутствовало вовсе. Любая ошибка могла сорвать весь план: одно лицо, мелькнувшее в объективе...              — Всё должно быть идеально, — повторил Ёнтак, — иначе даже самый мелкий сбой — и всё пойдёт прахом.              Чимин знал, что всё решает именно предсказуемость — Юнги, Хосок и Чонгук должны вести себя как обычно. Ни слова об этом с ними. Ни шороха, ни намёка. Только чистое безмолвие и тьма. Он понимал: эта стратегия — палка о двух концах. С одной стороны — шанс вытащить их всех. С другой — обман, предательство, ложь, которые горели ядом под кожей.              Смерть Тэиля — это тяжёлый удар. Он был оглушающим колоколом в голове и предвестником конца. Не дном, а беспросветным мраком, где нет спасения ни физического, ни морального.              Он притворялся. Он всё спланировал.              Он подставил Юнги.              Узнал всё про камеры. Написал предпоследнее сообщение Донгу. Взял рюкзак с нужным устройством. Даже попробовал отговорить взять оружие.              И сделал это не ради себя.              — Ради них, — шептал он себе, — ради всех нас.              Потому что бесконечная война, бесконечные драки — это не жизнь. Это медленная смерть. Санджа перешли черту, от которой назад пути нет. Убийство — это не разборки на районе. Это не территориальные драки. Это то, за что их потянет эта недобанда.              Юнги не должен был тонуть в этом болоте.              Тем более, что он сам, не думая, втянул в это Хосока и Чонгука. Привязал их к этому аду, как к якорю.              Пока не осознал — это конец.

✗✗✗

      Чонгук сидел за компьютером в гостиной, погружённый в свои мысли и дела. Юнги крепко спал на диване. В квартире царило редкое мгновение покоя среди шторма, который нависал пока что над ними.              Хосок вышел из комнаты первым, открыл защёлку, тихо прошёл в туалет, умылся, словно стараясь смыть с себя и физическую усталость, и тяготы души. Потом направился на кухню, открыл холодильник и, не раздумывая, нашёл яблоко. Откусил, чувствуя хруст кожуры и сочность внутри, будто пытаясь удержаться за что-то настоящее в этом пока еще неуравновешенном мире.              Чимин несколько часов не ощущал и капли сна. Он лежал в темноте, но не показывал этого Хосоку. Хотел быть только с собой, в тишине и безмолвии. Прежде чем встретиться с Юнги. С его железной волей и лидерскими качествами, которые он никогда не ставил под сомнение. Это всегда было камнем на душе — этот стальной взгляд, который он подкопал своей стратегией. Юнги не выносил таких игр, даже если они были ради общего блага.              Чимин помнил, что ему надо на работу, и не спеша собирался. Для начала обмылся, замазал синяки на лице, затем стал складывать вещи в сумку. Прошмыгнул мимо гостиной, где дверь была прикрыта, но Хосок мелькнул в поле зрения, когда он уже был в коридоре перед входной дверью.              Тот грыз морковь.              — Не уходите никуда, хорошо? — почти неслышно спросил Чимин, накинув сумку на плечо и надевая ботинки. — Я всё ещё волнуюсь. Вдруг что-то пойдёт не так.              Хосок откусил новый кусочек моркови, жевал задумчиво, затем посмотрел. Не с осуждением, а с тяжестью, давящей на него, как груз.              — Ты так и не расскажешь, что это вообще было?              — Потом, — ответил Чимин, не отводя взгляда. — Чем меньше вы знаете, тем лучше. Отец попросил неделю жить без лишних движений. Работа — дом. Дом — работа.              Хосок слегка наклонил голову, словно соглашаясь, хотя в глазах горело что-то ещё. Момнения или грусть.              Чимин уже собирался уйти, когда услышал тихий оклик:              — Прости... что так всё высказал в тот день. Понимаю, поздно, но я заметил, что ты стал от меня отстраняться, ещё до тренировок. Будто всё, что между нами — натянуто и вежливо.              Чимин остановился, но не повернулся.              — Нет, Хоши. Это ты прости. Я заставил тебя это сказать, потому что вел себя, как мудак.              Он улыбнулся чуть заметно. Повернул ключ в замке, и дверь тихо закрылась за ним.

✗✗✗

      Хосок не наелся яблоком и морковью и с трудом откопал хоть что-то съедобное в почти пустом холодильнике — удон и замороженные овощи. Он не хотел есть в одиночку, но знал: голод не заставит себя ждать, даже если сейчас он пытается так гасить тревогу.              Пока он суетился у плиты, появился Чонгук.              — Доброе утро, хён, — голос без радости, но и без злобы, как тёплый плед в холодной комнате.              — Выспался? — задал вопрос Хосок, не отрываясь от приготовления.              — Да... Нет. Работал с утра. Почувствовал запах и услышал стук приборов. Вот и пришёл.              — Хочешь есть?              — Очень.              — Минут через пятнадцать будет готово. Можешь посидеть... — Хосок улыбнулся. — Можем поговорить.              — А Чимин где? Я заходил в спальню, его нет.              — Ушёл на смену. Мне тоже вечером надо. А... Юнги?              — Спит, — пожал плечами Чонгук. — А Чимин спал хоть?              — Да, — едва заметный кивок. — Это всё... тяжело, да?              — Ага. Я реально уже ничего не понимаю, — усмехнулся Чонгук, стараясь облегчить вес сказанного.              Хосок выключил плиту и стал сливать воду.              — Я тоже не понимаю. Но думаю, что мы постепенно разберёмся. В любом случае, Чонгук, знай — ты не один в этом непонимании.              — Хён, не ври. Это я здесь лишний, — с грустью выговорил Чонгук.              Хосок наложил еду в тарелку, полил соусом, добавил тушёные овощи и протянул ему.              — Я вчера тоже так думал. Но поверь, это не так. Ты для меня важен. Ты нужен. Ты — мой друг. Даже если у нас только дружба — ты не представляешь, как это ценно для меня. Извини, если раньше не говорил. Этот весь дурдом выбил меня из колеи…              — Давай не трогать эту тему, ладно?              Хосок кивнул, а Чонгук наконец начал есть — не удон, а крошечную порцию покоя среди шумных мыслей.