Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…верить.

      Солнце только начинало косить сквозь окно, рисуя на полу бледные полосы. Юнги сидел на кухне, склонившись над телефоном, водил пальцем по экрану — что-то искал, пытаясь отвлечься. Кофейная чашка стояла рядом, остывшая, с тонкой коричневой каймой по краю. Запах кофе смешался с холодом утреннего и приятного одиночества. Тишина обволакивала. За его спиной послышались шаги. Лёгкие, почти беззвучные, как будто Чонгук боялся даже воздух потревожить. Он ступал так, как когда-то записалось его нейронными связями — беззвучно, незаметно, чтобы не вызвать вспышку ярости.              — Можешь… — голос дрогнул. — Можешь просто выслушать?              Юнги повернулся. Увидел перед собой не бойца, не мальчишку, не влюблённого. А кого-то сломанного. Очень тихо сломанного. Взгляд Чонгука был словно изнутри подсвечен тем светом, который рождается от страха, что снова останешься один.              — Конечно, — сказал он, мягко отложив телефон. Тон спокойный, но в этом спокойствии чувствовалось что-то большее, чем осторожность — каждый жест, каждое слово балансировали над провалом в прошлое.              Чонгук не сел. Остался стоять у стены. Плечи чуть напряжены, шея открыта. Будто сам подставлялся — даже не «будто», он знал. Это была поза, в которой его когда-то били, учили, ломали, а сейчас, в которой он хотел быть услышанным. Для него не было понимания, что он повторяет старую форму подчинения. Однако тело усвоило ту связку намного лучше сознания — боли всегда меньше приходит, когда ты стоишь ровно и не сопротивляешься. Но теперь он стоял так не от испуга, а от желания показать, что способен контролировать это сам.              — Я всё думаю, — начал он, — что, если я сам… пойду на это, тогда возможно не будет… так больно?              Речь была сдержанной, но в ней чувствовалось самоубеждение — попытка уверить себя, что на этот раз всё будет иначе. Если сам выбираю, то больше не жертва. Если сам прошу, значит, уже не заставляют. Если сценарий закончится лаской, то это не из-за того, что «пожалели», а из-за того, что он сам решил, что пора перестать карать себя. Раньше ласка была наградой после пытки — чужой властью. В данный момент же шансом доказать, что он жив не благодаря боли, а вопреки ей, чтобы она стала его свободой. Это было стремление закончить страдания по собственной воле, а не потому, что кто-то поставил точку, вдоволь наигравшись.              Юнги молчал. Не из равнодушия, а из осторожности. Любая фраза могла стать спусковым крючком. В его собственном мире, БДСМ означал доверие, обмен, дыхание — способ отпустить. У Чонгука, наоборот, там боль таилась за дверью; там боль вела к теплу. К тому теплу, к которому он потерял умение идти без старого маршрута, потому что предыдущий мост треснул, так и норовя расколоться окончательно от малейшего давления.              Взгляд Юнги говорил: «Я тебя слышу». Но невыносимо было слушать.              — Ты ведь… умеешь. Я видел, — продолжил Чонгук. — И с тобой это… не выглядит как то, что было со мной.              — Потому что это не то, — твёрдо отозвался Юнги. В его голове вспыхнуло простое осознание: «У меня — выбор. У тебя — рана».              Юнги умел отдавать контроль, чтобы стать ближе, почувствовать живое рядом. А Чонгук, чтобы притушить то, что внутри кричало. Свобода и анестезия. Конец агонии и пустота. Оба искали выход, но один шёл к жизни, а другой — к её копии, где ничего не чувствуется.              Чонгук входил в то состояние шаг за шагом, до тех пор, пока сопротивление не растворялось. Ему нужно было дойти до пункта назначения, где ощущения замирают, где больше нечего терпеть. Только тогда мозг позволял расслабиться, вдохнуть, принять мягкость. Открыть глаза уже не в комнате, засыпанной снегом, где было холодно и мрачно, а в реальности, где его могли обнять.              Он не понимал, что с каждым разом лишь дольше будет задерживаться между притуплением и возвращением чувств. Желая убедиться, что действительно всё выключено. Это не лечение. В той пустоте умело пряталось то, что потом возвращалось вдвое сильнее. И чтобы это остановить, он готов был пройти данный ритуал снова.              Чонгук подошёл ближе. Не торопясь. И вытащил из кармана… ошейник. Кожа чуть потёртая, кольцо блеснуло в свете. Пальцы дрожали, будто сами не верили в то, что делают. Но всё равно продолжали. Он принёс его не как вызов, а как просьбу: «Помоги мне сделать это правильно».              — Он мне снится, — прошептал он. — И, если я его надеваю, то мне легче. Ненадолго. Но хоть как-то.              Юнги побледнел. Что-то в его груди сжалось. Он не собирался давать билет в ад, откуда тот едва выбрался:              — Зачем ты мне это показываешь?              — Потому что… ты знаешь, что с этим делать. Я — нет.              Юнги медленно поднялся со стула. Его лицо стало непроницаемым, взгляд резким. Внутри у него всё рвалось: желание защитить и судорога изнутри — отвращение, переплетённое с тревогой, как будто каждая клетка отказывалась играть ту роль, которую от него требовали. Он часто использовал боль, чтобы выплеснуть гнев, и давно усвоил, что она легко становится привычной.              — Ты серьёзно?              — Да, — слегка кивнул Чонгук. — Я не знаю, как по-другому. Но я хочу...              — И что ты хочешь? — перебил Юнги холодно и без жалости. — Чтобы я его тебе надел?              Чонгук наклонил голову вниз, подтверждая. Робко. Не испуганно, нет. А именно так, как будто на что-то надеялся. Очень наивно, очень болезненно. Он не замечал, что говорит не «надень», а «останься». Что этот предмет — всего лишь форма этого слова.              — Тебе это психотерапевт посоветовал? — интонация Юнги стала острой, как лезвие. Сарказм просочился в неё тонкой линией кислоты.              — Нет. Я сам...              — В твою голову, похоже, не приходят умные мысли, Чонгук, — он сказал это почти тихо, но в словах слышались сталь и отвержение. — Лучше бы ты слушал спеца. И убери это от меня подальше.              — Но тебе же... тебе же это подходит. Чем я хуже? Я просто хочу это прожить... Отпустить... Боль ведь может быть другой, как у тебя?              Юнги смотрел на него долго, пытаясь разглядеть, сколько в Чонгуке вообще осталось настоящего.              — Не со мной, — выдох. — Убери это, — повторил он. — Или… надень. Сам. Но меня не трогай.              — То есть ты отказываешь? — голос стал почти детским. Не по тону, а по смыслу: «Ты тоже?»              — Да, — отрезал Юнги. — Я видел тебя. А я не хочу быть монстром. Не хочу быть тем, кто причинил тебе столько херни. На самом деле ты… снова соглашаешься быть вещью, да? Чимин мне рассказал об этом больше.              — А если я, это... уже — вещь?              У Юнги дрогнули ноздри. Челюсть напряглась. Он закрыл глаза на долю секунды, иначе бы сорвался. И, может, сделал бы то, что потом не смог бы себе простить. Иногда любовь выглядит как насилие, если другой не умеет жить без него.              — Тогда сожги ошейник, — сказал он, медленно. — Не ищи новых хозяев.              Юнги прошёл мимо. Не оборачиваясь. Шаги были ровными, но у него трещало всё. Он уходил не от разговора, а от могилы. Потому что, если бы остался, мог бы добить.              А Чонгук...              Стоял. Не шелохнувшись.              Ошейник так и был в руке и ощущался тяжёлым. Он принял тот факт, что теперь придётся надеяться только на себя, а это ужаснее любого удара. Он смотрел на него, как на ключ от единственного замка, что когда-то запер его самого. В груди пульсировала мысль: «Он не понял».              Сначала Чонгук хотел позвать, потом — рассмеяться. Но горло не слушалось. Оно помнило слишком многое. Если сжать дыхание, если не дать воздуху выйти, то станет легче. Как тогда, когда больше не больно, а уже нет сил кричать.              Он перестал дышать.              Комнату накрыло безмолвие.              Такое плотное, что в нём было слышно, как тело учится выживать без чужих прикосновений.

✗✗✗

      Всё началось тогда, когда Чонгук ещё не умел спасать себя. Он тогда был благодарен, он ценил то, что Чимин его вытащил из алкогольного саморазрушения. Не отпустил, а обнял, когда он просил лишь истязать его. Любовь вдруг стала безопасной. Пусть их дорога была из блоков стекла, но они переходили медленно в баланс, где шли за руки, постепенно преодолевая мост, где можно было оказаться на другой стороне, если действовать сообща. Чимин молчал вместе с ним, когда слов было слишком много или критически недостаточно. Эта тишина лечила лучше таблеток и не просила платить страданием. Казалось, именно этот навык помог ему после…       А потом — ложь. Непреднамеренная. Удар. Травма. Пустота. Разлука. Тогда возникла первая трещина под его ногами. На дороге он не видел Чимина, но верил, что найдёт, что сможет всё объяснить. Отвернулся от трещины, удерживая любовь на вере. Он вцепился в роль спасателя, как только силой вытянул из уставшего Чимина признание: «нужен». Но затем пришла непредсказуемость…       Чимин любил не только его. В сердце теснились задавленные чувства к Хосоку и проснувшиеся — к Юнги. И, как бы тот не выделял его, Чонгука, среди них всех… Страдания Чимина были слишком очевидны. Маска «всё нормально» сползала с лица. По миллиметру тот уходил — в себя, в молчание, в броню. Было понятно, что невозможно вырезать из себя кусок и выбросить, как ненужную деталь конструктора. Потому что она тоже имела значение.       Чтобы не потерять его, Чонгук отступил, всё ещё не отходя от роли. Согласился на близость Чимина с Юнги — на чужой огонь, лишь бы не погас их свет. Это был не компромисс, а желание восстановить прочность связи, вернуть то «до». Понять, что это невозможно, было слишком тяжело. Да и, по правде, он и не хотел понимать.       Он не успел войти в безопасность, как обрушилась на всех стремительно новая волна внешнего сплочения, но внутреннего отдаления. Чувства пришлось отложить, надо было сосредоточиться на спасении. Спарринги, стрелка, общая цель — мир снова запах кровью, а тело вспомнило старую грамматику зависимости. Близость вперемешку с болью — будто так и должно быть.              Вторая трещина.       Когда Чимин и Юнги поцеловались, вспыхнула ревность. Ощущение заменимости. Ощущение недостаточности. И прокралась тихая мысль: вдруг там, где есть сила, у Чимина возвращается тепло?       Третья трещина.       Потом внезапная грубость, отстранённость. Чимин будто снова уходил в броню, а Чонгук, не видя причины, решил, что должен что-то исправить. Тогда сцена БДСМ показалась ответом: боль под присмотром даёт выход и не рушит связь.       Он пошёл в ту сторону, думая, что спасает. Что может взять часть того, что ломает, прожить это за него. Он верил, если выдержит, Чимин сможет остаться живым и мягким. Но стоило шагнуть глубже, всё вокруг стёрлось. Мир сузился до дыхания и биения пульса в ушах. Тело не знало, зачем он здесь, оно помнило только, как выживать. Боль, запах, прикосновение к шее, и старый сценарий включился сам.       Чонгук потерял Чимина из виду не сразу. Просто когда травма берёт власть, любовь выключается первой. Он не забыл, он перестал существовать вне себя. Всё, что осталось — боль и путь к её концу.              Утренний ошейник у Юнги стал последней трещиной. Разница с прошлым казалась простой. «Если я сам — это не насилие. Если сам остановлю — значит, смогу». Он пришёл к просьбе, потому что хотел вернуть контроль над концом боли — единственной частью сценария, которая ему никогда не принадлежала.              Пытаясь исцелить другого, он вновь открыл ту же петлю, из которой когда-то вырвался. Теперь она завладела его чувствами, исказила то, что он хотел вернуть.

✗✗✗

      Поначалу ничего не менялось.              Чонгук просыпался первым. Ставил кофе. Садился с ноутбуком за стол, утыкаясь в экран. Работа как защитный барьер. И не только от мыслей. Отвечал коротко, но не грубо. Прикосновения принимал. Порой даже прижимался к Чимину, когда тот садился рядом — плечом к плечу, теплом к теплу. Как будто ничего не случилось.              Но Чимин чувствовал: рядом стало неестественно спокойно. Тишина, что когда-то была спасением, теперь звучала как тревога. Будто Чонгук двигался в каком-то другом ритме — медленнее, ровнее, и каждое его движение имело невидимую цену.              Спустя несколько дней:              Он стал есть меньше. Не отказывался, просто оставлял половину. Или забывал. Или говорил, что уже поел. Глаза оставались ясными, но тень под ними густела, как недосказанность. Синяки под веками проявлялись изнутри.              — Ты не спал? — спросил Чимин, протягивая ему чашку какао.              — Работа, — отозвался Чонгук. Тон ровный, как по линеечке. Без раздражения. Без усталости. Без него самого.              Перед сном Чонгук, как всегда, ложился первым. Ждал, пока Чимин выключит свет. Сначала позволял себе прижаться. Легко, как раньше. Но уже на третью ночь сказал тихо:              — Не трогай меня, пожалуйста.              Чимин не сразу понял.              Он замер, оставив руку в воздухе. А потом убрал её и только шевельнул губами: «Хорошо». Но сердце сжалось. Он не знал, что именно происходит — «Выгорание? Страх? Отстранённость?» — но ощущал, что что-то ушло. Словно человек рядом теперь спит не в одной постели, а в своей собственной темноте.              На четвёртую ночь — всё то же. Только теперь Чонгук уже лежал лицом к балкону. И не оборачивался. Его дыхание стало резче — не храп, не всхлипы, просто… словно он всё время начинал задыхаться и тут же глушил этот импульс.       — Чонгук. Что с тобой? — не выдержал Чимин, резко сев на край кровати, но повернувшись в его сторону.              — Всё нормально. У меня просто... куча работы. Не начинай, — почти с недовольством. Почти с резкостью. Но не по-настоящему. Скорее, из страха, что его сейчас разберут по кусочкам.              Чимин не ушёл. Смотрел, как тот медленно втягивает воздух сквозь зубы. Боль — где-то рядом. Он видел: это не истощение, а ритуал. Чонгук учился снова терпеть. Не кого-то, а самого себя.              Руки Чонгука стали чаще касаться шеи. Неосознанно. Казалось, что он проверял, всё ли на месте. Шарф стал завязывать плотнее. Иногда Чимину казалось, что в этом не столько тепло, сколько необходимость удерживать себя, пока ткань держит крепко, жизнь всё ещё принадлежит ему.              Однажды Чимин заметил ровную полосу, как от чего-то слишком туго перетянутого.              «Ошейник?»              «Нет». Чимин отогнал мысль. Но потом вспомнил странный взгляд Юнги. И то, как тот спросил вполголоса, слишком близко:              — С ним всё в порядке?              — Почему ты спрашиваешь?              — Не знаю. Просто так.              Чимин понял. Юнги видел. Юнги знает.              Но Чонгук — молчит.              Он сидит за ноутбуком. Пьёт воду. И… молчит. Спокойный. Лицо неподвижное, жесты знакомые, как если бы это была репетиция роли, но без участия хозяина. Чонгука в этом не было — имитация, копия. Лишь отражение — дежурный образ, держащийся на жизни по памяти о себе.              А однажды он не пришёл спать. И не объяснил почему. Остался на кухне под предлогом того, что у него накопилось слишком много задач и дел.              Чимин начал считать.              Сколько дней он уже не обнимал его. Сколько раз тот отворачивался. Сколько раз тот лгал, и как отчаянно хотел, чтобы ему поверили. Он ещё не знал, что это не холодность, а возвращение. Что старые шрамы умеют дышать, когда рядом становится слишком тихо. И что любовь не всегда способна вытянуть того, кто когда-то привык искать выход из боли через саму боль.

✗✗✗

      Юнги заметил всё.              Не сразу. Не потому, что был невнимателен, а наоборот. Он всегда знал, как выглядит надлом. Просто вначале он думал, что Чонгук справится. Или уже справился. Или, что Чимин справится за него.              Но что-то не сходилось.              Сначала паузы. В ответах, в движениях. Взгляд Чонгука стал тусклым. Казалось, что свет внутри выключили.              Он пытался не вмешиваться.              Наблюдал, анализировал, строил логические цепочки. Он слишком хорошо владел знанием, что может сделать прошлое с человеком, пытающимся взять его под контроль. Который часто доводил его самого до онемения.              Потом ни слова за столом. Даже когда звучала любимая песня. Он не трогал еду. Даже не отодвигал, просто не замечал её.              Затем шея. Юнги видел, как тот касался её пальцами. Не чесал, не потирал. Прикладывал ладонь, будто что-то проверял. Иногда сжимал кожу у основания едва заметно. Но рука всё равно подрагивала.              «Нет, — подумал Юнги. — Не дрожит. Пульсирует».              На третий день он заметил, что Чонгук готовится к чему-то, когда все куда-то собираются, а тот остается дома один. Наедине с работой.              На четвёртый, что не оборачивается, когда Чимин зовёт.              На пятый — запах.              Очень тонкий. Еле уловимый. Но не спутать ни с чем. Шлейф искусственной кожи, перебитый гелем для душа. Этот запах цеплялся не только к коже, но и к волосам, въедался в одежду. Юнги знал. Он сам надевал этот ошейник не раз. Запах остаётся, даже если ты просто подержал вещь в руках. Чем чаще, тем глубже он впитывается. Даже если надеваешь его в одиночку, в темноте.              Он вспомнил их разговор:              — Ты хочешь, чтобы я его тебе надел?              — Чем я хуже?              — Надень сам. Но меня не трогай.              И тогда понял — Чонгук это сделал.              Без свидетелей. Без новых попыток попросить. Потому что больше не было надежды, что кто-то услышит.              В тот же день, вечером, когда Чимин ещё не вернулся со смены, а Чонгук ушёл в ванную, Юнги достал маленькую камеру. Незаметную. Без вспышки. Он поставил её между полками с дисками в спальне. Подальше от прямой видимости. Не на уровне глаз, чуть выше.              Он не хотел, но должен был.              Вернувшись на кухню, он встретил Хосока, который пил чай и проверял сообщения на телефоне.              — Ты чего такой злой? — Хосок нахмурился. — Что-то случилось?              — Ничего, — коротко ответил Юнги, открывая шкаф, будто ища сигареты. — Просто, может, если бы ты не работал неделю без выходных, то хоть что-то знал бы о том, что у нас тут происходит.              Хосок опустил телефон.              — Мой сменщик в больнице. У него будет серьёзная операция. Я не виноват.              — Я не прошу извинений, — Юнги не смотрел на него. — Я иду курить.              — Я тоже устал, Юнги.              Тот не ответил. Только кивнул и вышел.       Он не злился на Хосока. Просто этот разговор был не о нём и не о них. Всё внутри по-прежнему крутилось вокруг Чонгука. ого, что он не успел, не остановил, не спас. Даже больше. Стал причиной.       И теперь любое слово Хосока резало по тому месту, где вина уже вплелась в нервы намертво.

✗✗✗

      Прошло три дня, прежде чем он осмелился просмотреть записи.              Сначала долго отматывал. Но затем…              Когда всё-таки открыл их, его ослепило яркостью монитора.              Картинка была зернистой, чёрно-белой, как если бы была снята не на технику, а на собственную память.              Комната. Тусклая лампа.              И вот он — Чонгук.              Стоит у стены. В одной футболке. Руки дрожат. Что-то достаёт из кармана. Ошейник.              Поднимает. Надевает. Застёгивает.              Щелчок замка — только воображаемый. Юнги его слышит, даже несмотря на отсутствие звука.              Он не двигается. Стоит. Потом берётся за кольцо на шее. Начинает тянуть. Сжимает.              Юнги напрягается. Пальцы его белеют. Он делает короткий вдох.              Чонгук продолжает. Задыхается. Потом бьёт затылком о стену — раз, второй. Скатывается вниз по ней. Падает на колени, потом на бок.              Рот шевелится. Он что-то говорит.       Одной рукой начинает душить себя. Второй — вцепляется в волосы. Тянет их, будто хочет вырвать что-то вместе с корнями.              И вдруг — замирает.              Полностью.              Словно в нём отключили ток. Тело сжалось, затихло. Глаза неестественно открыты. Он ушёл куда-то. Вовнутрь. Глубоко. Очень далеко.              Юнги смотрит. До самого конца.              Выключает видео.              Откидывается на спинку стула.              Долго молчит.              И, в итоге, бьёт кулаком по столу. Один раз. Без злости. Без истерики. Просто, чтобы не разорваться.              «Я сказал «нет». Он ушёл туда один. Я его туда вытолкнул».