Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

      Вечер забирал остатки самообладания у Чимина. Он стал плохо спать, Чонгук вечно сидел на кухне. Отдалился, отстранился, не давал касаться. Пропадал. Пусть и физически находился рядом. Приходил отдыхать только под утро — ложился на кровать, но не близко, как раньше. На расстоянии. Между ними поселились тысячи километров, которые чувствовались даже тогда, когда разделяло их меньше пары сантиметров.              Хотелось это принять, и он, правда, изо всех сил старался. Надеялся, что психотерапевт, к которому Чонгук сразу же согласился пойти, поможет. Время даст передышку, а терпение — пространство, дающее место размышлениям. Чонгук сам когда-нибудь откроется, расскажет, что не так; подойдёт, как когда-то. Ведь у них есть чувства, так или иначе?              Чимин не тянулся за замещением тепла. Не лез ни к Юнги, ни, тем более, к Хосоку. Да последнего и дома почти не бывало. Он поставил себя на паузу. Хотел подлатать в себе опору, когда Чонгуку она понадобится. Но вместо этого она ползла коррозией, истощалась. Намекала, что даже его уже держит с трудом, а кого-то ещё точно не выдержит.              Балкон. Семь ноль три вечера. Чимин прикрыл глаза — вслушивался в звуки, впитывал запахи. Он опёрся локтями на пластиковую панель под настежь открытыми окнами, которая скрипела и издавала треск зимой. Медленно моргал. Время зависало, тянулось паутинкой под рёбра, оставляя неприятный осадок.              Чимин скосил взгляд. Пошарил по карману. Сжал электронку, а после глухо выдохнул, расслабляя пальцы. Не то. Не поможет. Взял с маленького шкафа чужие сигареты и зажигалку. Затянулся глубоко. Голову повело. Он вцепился в раму окна, опаляя организм никотином. Тело отозвалось наличием. И этого было достаточно, чтобы забыть на несколько минут, что происходит с ним внутри.              — Брать чужое без спроса — нехорошо, — Юнги открыл дверь балкона, затем тихо захлопнул её.              Оборачиваться Чимину не хотелось.              — Я одалживаю. Не переживай, — новая затяжка, густой дым выходил медленно в улицу.              — Чимин… — Юнги выдохнул, подошёл ближе, вынул пачку из кармана, словно у него там собственный табачный магазин, поджёг сигарету. Он не говорил сразу. Просто стоял рядом.              Проклятие. Как будто он не знал, как строить диалог в такие моменты.              — Что?              — Нам надо поговорить.              — О. Правда? — он всё-таки взглянул на него. И встретился не с грубым, а немного потерянным взглядом. Его это удивило. Но внешние проявления он подавил.              — Это важно. Очень важ-              Голос Чимина остановил его речь:              — Знаешь, я тогда не стал спрашивать не потому, что мне всё равно. Просто хотел дать время. По большей части — ему. Видимо… пришла в голову мне тупая идея.              — Он попросил. Хотел попробовать. Я не думал, что так всё обернётся. Я просто... снял его. Облил-              — Замолчи.              Чимин почувствовал, как его сердце стиснули невидимые руки. Он знал это. Знал. Но было так тяжело слушать это от Юнги. Потом он продолжил:              — Ты считаешь, что я не в курсе? — пауза. — Но почему ты сделал это во второй раз? Я же объяснял, — челюсть крепко сомкнулась. Казалось, что зубы готовы вонзиться в друг друга несмотря на то, что были из материи, не предназначенной для войны с собой.              — Я думал, что он оттолкнул это. И, мне показалось…              — Когда кажется, креститься надо, Юнги, — он усмехнулся, не давая договорить.              — В итоге, он пошёл же к врачу. Просто…              — Проторенный путь для него. Вот и всё. Более лёгкий, чем рассказать мне, что у него на душе, — Чимин нарочито сильно затянулся. Ноги отдались дрожью.              Юнги ощутил отторжение. Но не его. А того, что Чимин боялся признать. Тот не давал закончить не потому, что был зол. Просто подсознание играло на нервах, предвещая информацию, которая не даст разуму дальше быть в неведении. Было бы глупо полагать, что Чимин ничего не заметил. Близость с Чонгуком была плотнее и весомее, чем у него. Поэтому надо сказать твёрдо. Одним разом. Даже если будет невыносимо, потому что ложь не позволит действовать. Она будет «спасать» до тех пор, пока всё не станет критичным и не начнёт ломать кости изнутри.              — Он делает это один.              Последнее слово лезвием вдоль позвоночника. Льдом под кончиками пальцев. Чимин затушил резко сигарету о пластик, расплавляя его и разворачиваясь к тому полностью.              — Ты не можешь знать.              — Я знаю.              — Это всё ещё не доказательства.              — Я поставил камеру.              В глазах напротив вспыхнул ужас. Не страх. А ярость. И разочарование. Он моргнул. Взгляд потемнел.              — Ты что... следил?              — Я охранял.              Мышцы Чимина напряглись. Раскалённым железом жгло через кожу, впитываясь в вены горячим. Он сжал кулак. Иллюзорное спокойствие разлетелось на вспыхнувшие пламенем осколки.              — Ты не имел права!              — А он имел право это делать? И… молчать.              Чимин почувствовал, как на грудь давило. Грубо. Болезненно.              — Я не буду на это смотреть.              — Ты и не обязан.              — Я не хочу тебе верить.              — Я знаю.              Они стояли, затем сев на пол почти одновременно. Спины упёрлись в пластик стены. Юнги протянул свою сигарету Чимину. Тот взял её, прислоняя к губам. Сейчас нельзя было уже повернуть время вспять. И они оба это знали. Поэтому молчание являлось выходом.              Чимин смотрел на возникающие на небе звёзды, в то время как Юнги не отрывал от него взгляда. Но затем он понял, что когда-то уже наблюдал такое выражение лица. И когда по щеке того скатилась непрошенная слеза — он резко отвернулся, сглотнув.

✗✗✗

      Кухня. Очередная ночь, когда Чонгук сказал, что у него много работы, и ушёл на кухню с ноутбуком. Воздух буквально разрывался на куски, как и разговор между Чонгуком и Чимином. Сначала кислород начал царапать лёгкие, затем тяжесть в них не позволила делать полноценные вдохи. Каждое слово Чонгука било, как тяжёлый камень. Казалось, что вот-вот они достигнут той черты, за которой не будет пути назад, и это станет точкой, где нельзя остановиться.              — Ты ничего не понимаешь, — Чонгук продолжал говорить спокойно, но голос звучал пусто, без какого-либо намёка на жизнь. Он неотрывно смотрел в экран ноутбука. Пальцы мерно скользили по клавиатуре. Кажется, он уже давно был далёк от того, что происходит вокруг. — Думаешь, если гладишь по голове, всё пройдет? — тон ровный и безэмоциональный. Хуже, чем у искусственного интеллекта.              — Я не думаю. Я просто не хочу тебя ломать, — Чимин ответил, чувствуя, как слова застревают в горле.              — Юнги не боится причинить мне вред! Он не ходит на цыпочках. И может быть со мной по-настоящему! — сказанное звучало как вызов. Однако там была и тяжесть. Тяжесть признания, что он не верит в то, что теперь может быть по-другому.              — И что это значит, Чонгук?              — Что ты не выдерживаешь. Я слишком сломанный, чтобы ты меня хотел, — он поднял взгляд. Его глаза были пустыми, как бездонные океаны.              — Ты злишься. Ты хочешь, чтобы я сорвался, — это вырвалось прежде, чем Чимин смог сдержать. Он чувствовал, как каждый удар в словах Чонгука проникает глубже, чем любая физическая боль.              — Ты просто не можешь. Ты — не такой, — Чонгук стукнул по клавише, перестав печатать. Он произнёс это так, что в Чимине что-то рухнуло.              Пауза. Все слова казались лишними, а вот эта тишина... она была весомее, чем что-либо. Внутри всё стянулось, словно страх и вина сплелись в один узел — твёрдый, холодный, как бетон, мгновенно застывший под рёбрами.              — Или я не тот? — Чонгук усмехнулся.              — Хватит. Ты не достоин боли. Ты достоин любви. Но я не дам тебе боли. Ни капли.              Жёстко. Как обещание, которое невозможно нарушить. Чимин пытался искренне верить в него, но голос всё равно дрожал.              Чонгук кивнул и чуть улыбнулся. Пальцы снова нашли клавиши, но ритм стал другим — медленным, рассеянным, как дыхание человека, мыслями уже ушедшего куда-то за горизонт.              — Прости. Я не могу это уже выносить, — Чимин это выхрипнул, кусая себя за щёки изнутри.              Звуки шагов в пустом коридоре раздавались гулко, а входная дверь захлопнулась так, что в воздухе остался только этот звук, который эхом звучал в голове Чимина.              Чонгук остался один, смотря на экран ноутбука, в котором больше не было смысла, как и в строчках, в которых был только набор букв без слов.

✗✗✗

      Горело.              Тушить было нечем.              Тусклое освещение на лестнице сопровождало бешеный бег. Чимин вырвался из подъезда, как будто сам дом его выкинул. Его дыхание сбивалось — не от бега, от боли. В руках — электронка, он сжимал её как спасательный круг. Слёзы — ещё не здесь, но близко. Он их не пустит. Пока. Шарит глазами — ищет. Видит вдалеке ту самую скамейку, спрятанную среди деревьев и кустарников.              Хосока не было. Слава всем богам, Хосока не было. Он бы не вынес ещё одного взгляда. Скорбного. Сочувствующего. Живого. А он бы точно был таким. Если бы тот знал хоть каплю того, что здесь происходит в его отсутствие.              Слова Чонгука звенели в голове молотком по вискам —              «Я слишком сломанный, чтобы ты меня хотел.»              Чушь.              «Ты — не такой.»              А я и не должен.              «Или я не тот?»              Пиздец.              — кто-то рвал последние нити, державшие Чимина на плаву.              Нет.              Не кто-то.              Чонгук.              Чимин почти у цели. Осталось два поворота.              «Можно спрятаться. Можно сжаться. Исчезнуть».              Ещё немного.              И тут он буквально врезался в кого-то грудью. В кого-то твёрдого, знакомого, пахнущего сигаретами и дорогим дезодорантом.              Юнги?              — Блять.              Чимин дёрнулся назад рефлекторно. Он уже хотел извиниться, пройти мимо. Но поднял взгляд. Наушники, капюшон, тёмная куртка.              Юнги.              — Чимин? — он вытащил один наушник.              Тот не ответил. Только смотрел. Его взгляд, как окно, а за ним пламя, которое вот-вот даст разлететься нагретому стеклу. Пальцы сжались на электронке сильнее. До боли, которая отдалась импульсом в запястье. Дрожь волной прошла по обеим рукам. Мир сузился до одной точки. Сил не было даже, чтобы отойти в сторону.              — Что случилось? — тихо, но с привычным уже напором в тоне произнёс Юнги.              Мысли присутствовали, но между ними и голосом лежала стена. Они оказались заперты, пожираемые огнём. Он просто сделал полшага вперёд, чуть касаясь лбом плеча Юнги. Никакой романтики. Только поиск тени, места, где можно переждать пожар, сжигающий каждую клетку в организме. Кожа на шее пульсировала.              Юнги замер. В одно мгновение всё в нём оборвалось. Музыка в наушнике играла где-то там, вдалеке, чужая и неуместная. Он посмотрел на Чимина и увидел не просто усталость, а человека, у которого вырвали почву из-под ног. И этот человек может быть и не хотел, но смог добежать только до него.              — В чём дело?              Чимин молчал. Только плечи вздрогнули.              Юнги приблизился, заметил побелевшие костяшки и осторожно к ним прикоснулся.              — Я знал, — Чимин это выхрипнул, как только ощутил чужой холод. — Я понял. Я… хотел остановить, но… не знал, как быть. Я думал, если скажу, станет лучше. Поговорю… Я ошибся. Опять.              Секунда.              А потом начался срыв.              — Я просто хотел быть рядом. Понимаешь? Просто быть. Я не могу сделать ему больно. Я не умею быть таким, каким он просит. Нет, я не не умею. Я не хочу. И знаешь, что самое страшное? Это снова происходит. Прямо сейчас. Я не удержал. Ни его. Ни себя, — он глотнул воздуха, как воды в жаркий день. — Я его люблю, а он… А он делает это, будто всё, что я даю — ничего не значит.              Окна взорвались, впиваясь осколками в мозговую деятельность.       Чимин отвернулся. Не должен был показываться ему вот таким. Но руки Юнги уже ловили его за предплечья, крепко, но не больно. И тогда… огонь безжалостно прорвался в глотку.              — Он делает это сам, — Чимину даже смешно от того, что он отказывался в это верить. Как если бы его вера, могла бы уберечь от правды. — А я всё знал. Я знал, что он сломался тогда. Сразу. Но я думал, что он расскажет. Что мы…              Он расцепил пальцы. Электронка упала. Но звука для него не существовало. Ладони толкнули в грудь напротив, не сильно, но с отчаянием:              — Почему ты?! Почему он этого захотел?! Почему ты его не остановил?! Ты же видел, ты же знал!              А Юнги. Он не отводил глаз. Он не боролся. Он держал Чимина, как тяжёлый шкаф, который не спасти, но можно принять на себя, чтобы тот не разлетелся на щепки при падении.              Чимин прошептал:              — Я не могу быть для него спасением, если он сам не хочет…              И он упал — осел прямо на холодный асфальт. Юнги опустился рядом и смотрел на него долго. Видел, как у того дрожал подбородок, как плечи уже затекли от напряжения. Утешения не было, только констатация факта:              — Не ты сделал с ним это.              — А кто тогда?! Кто делал вид, что всё нормально, Юнги?! КТО?!              И Юнги… улыбнулся. Грустно. Почти незаметно. Потому что вот он, тот момент, который он знал. Ждал. Угадал. Боль пошла наружу. Но это ещё не конец.              — Я. Это я сделал с ним всё это. Я. Своими руками.              Чимин замер. Посмотрел, не до конца понимая, зачем это было сказано.              Но Юнги не моргнул даже. Он подставлялся. Намеренно:              — Я сломал его. Я не остановил. Я знал и не вмешался. Хочешь винить — вали на меня. Бей. Кричи. Только не в себя.              — Ты думаешь, это так работает?! Ты думаешь, мне станет легче, если ты скажешь, что ты виноват?! Я всё равно буду помнить, что ждал, что он придёт ко мне! А он пришёл к тебе! И просил!              Юнги выдерживал. Не отводил взгляда.              — Нет. Но я хотя бы знаю, как это — когда ты ненавидишь себя за то, что не спас. Поэтому я перед тобой. Пусть буду я.              И это сломало Чимина. Сорвало крик. Рёв. Плач.              Потому что Юнги не обесценивал боль, он впускал её в себя. А Чимин больше не сдерживался. Бил Юнги по груди. Потом упал к нему. Он рыдал так, как будто весь мир у него внутри сдвинулся с оси.              Юнги молча удерживал. Так надёжно, словно именно это умел лучше всего. Ждал, пока боль не выгорит дотла.       Но она не могла исчезнуть так просто.

✗✗✗

      На скамейке тихо. Был такой штиль, что любой шорох казался громовым раскатом. Музыка в наушнике Юнги давно закончилась, но он не включал её снова.              Чимин рядом. Дышал рвано, с короткими провалами. Но раз идёт дым — он всё ещё тут.              Юнги не смотрел в лоб. Он наблюдал по-своему — отражением в экране телефона, движением грудной клетки в такт затяжкам. Он знал: если Чимин молчал — это ещё не значит, что он отпустил.              И вот — рука. Скользнувшая вниз. Незаметно. Как бы случайно. Пальцы нашли ткань худи на рукаве. Сжали. До хруста в суставах. До того, что кожа под ногтями задрожала от напряжения. Чимин уже не рыдал. Он карал. Себя. Накатами. Словно боль должна остаться здесь, на теле, иначе сожрёт его с потрохами.              Юнги наклонился:              — Прекрати.              Голос хриплый, как сигаретный дым. Не умоляющий. Приказывающий. В нём не было гнева, лишь тревога, замаскированная под контроль.              Чимин рванулся, но не прочь. Внутрь. В свою злость.              — Не лезь, — процедил он. — Это не твоё.              Он вцепился в себя так крепко, что кровь уходила из костяшек, оставляя белые пятна. Взгляд — острый, как лезвие. Но дрожь в плечах выдавала. Не нападение. Защита.              Юнги метнулся молнией. Схватил руки Чимина. Завёл за спину. Надавил. Без грубости, удерживая не сопротивление, а расползающуюся напротив агонию.       — Не так, — тихо, но с нажимом. — Не этим способом. Не сегодня.              Чимин взвыл. Отпрянул. Ударил ногой в бедро Юнги. Пространство дрогнуло между ними. Горячее и слишком тесное. Юнги выдохнул сквозь зубы, но не отпустил. Он знал и ожидал. Был готов. Привычка распознавать этот срыв жила в мышцах.              Они смотрели друг на друга. В упор. Без страха. Без фальши.              — Хочешь быть сильным? — интонация была ровной и жёсткой. — Сделай это по-другому. Ты же видишь хоть ещё что-то, в отличие от Чонгука.              Чимин дёрнулся. Имя резануло глубже удара. Вся дрожь вышла наружу. В теле. В дыхании. Ему нужно было зацепиться хоть за что-то. Чтобы доказать, что он принадлежит себе.              Он вывернулся из рук Юнги. Вцепился пальцами в воротник напротив, притянул к себе рывком и поцеловал. Не нежно. А с болью и криком, которые сплелись в этом движении вкусом железа, соли и ярости. Как будто он хотел разбить зубы, сломать язык, сжечь всё, что не сказано.              Юнги вздрогнул. Не от боли. От узнавания. От того, как точно это чувство совпало с его прошлым, с тем, что он сам всегда пытается задавить. Он не отстранился.              Поцелуй длился миг, но в нём была вся тяжесть прожитых месяцев, вся усталость от спасений, вся невозможность быть просто рядом без требований, новых поисков решения проблем, вскрывающихся травм по каждому понедельнику. Словно они выдыхали на два дня, а после выходили на работу, соблюдая расписание беспрекословно.              Чимин рывком оторвался. Он понял, что сам себя испугался. Воздух вырвался из груди со свистом, как если бы он только что выплыл из-под воды, которая течением уносила его на глубину, в которой можно только тонуть. Грудь вздымалась. Губы дрожали. Он не знал, что страшнее — то, что сделал, или то, как легко это оказалось.              — Извини, — выдохнул он. — Я… не…              Юнги выпрямился. Вытер уголок рта. На подушечках осталась тёплая, липкая кровь. Взгляд был спокойным. Почти скучающим. Но в этой скуке скрывалось что-то нужное — слышалось «я выдержу». То принятие, которое сам Чимин ему давал не так давно.              — Полегчало? — спросил он без осуждения.              Чимин смотрел: на губу, на кровь, на Юнги. На того, кто не оттолкнул. На того, кто остался.              — Да.              Юнги кивнул:              — Хорошо. Значит, не зря. В следующий раз можешь делать то же самое.              Чимин замотал головой:              — Ты же понимаешь, я не…              — Мне не больно, Чимин, — перебил Юнги. Спокойно и отстранённо. С не совсем присущей ему мягкостью. — Разница, между нами, в этом. Ты чувствуешь всё, даже когда не хочешь. А я выбираю, что оставить.              И замолчал, хоть на коже ещё оставалось эхо прикосновения.              А Чимин сидел. С зудом на губах. С руками, в которых всё ещё пульсировала злость. Тело остывало, но в нём оставалась дрожь, как послевкусие неправды, прожитой до конца.              И понимал: сейчас он больше не может ни сдерживать, ни разрушать. Он может только быть. С Юнги. Пока тот не скажет — хватит.              Спустя секунд десять вибрация о сообщении нарушила тишину, как выстрел в спину. Чимин вздрогнул. Он вытащил телефон из кармана, разблокировал его. Взгляд застыл несмотря на то, что текст он уже прочитал несколько раз.              «Раз вы не хотите. Я буду делать это сам. Как умею. Вы меня предали.»              В грудь словно ударил молот по костям, ломая их и заставляя впиться в тело изнутри.              — Блядь... — с надломом вышептал он, еле выдавив это слово связками.              Юнги схватил телефон. Имя на дисплее — Чонгук. Рука непроизвольно вздрогнула. Без лишних слов они вскочили и побежали обратно в квартиру. Асфальт под ногами будто плыл, всё происходило без звука. Только дыхание, и оно резало горло рельефным лезвием.              Входная дверь открылась, врезавшись в несчастный комод, который здесь стоит всего пару недель. Дерево ящика треснуло. Чонгук же сидел на полу, опустив голову, плечи дрожали от сдерживаемого рыдания. На шее — ошейник. На ошейнике — рука.              — Ты... что... зачем?! — слова Чимина звучали шёпотным криком.              Чонгук поднял глаза. Там была вся его усталость, отрешённость и желание уйти из этого мира, что он так старался скрыть. Юнги шагнул вперёд, но Чонгук едва заметно отстранился. Жест не сопротивления, а отчаяния: «не трогай, не мешай».              — Я хочу, чтобы это закончилось, — тихо прохрипел Чонгук.              Чимин уже не мог больше бояться, он подошёл ближе, опустился на колени и дрожащими руками взял того за плечи. Он видел, как грудь Чонгука поднималась неровно, каждый вдох заходил внутрь с усилием, пробивая себе путь в лёгкие. Но ошейник давил не только на шею, но и на сердце напротив, чтобы напомнить хозяину, что оно ещё бьётся.              — Закончится. Слышишь? Обязательно закончится, Чонгук, — Чимин положил ладонь на раскалённую щёку, встретив взгляд, который уходил туда, где было спокойнее, чем здесь.              Чимин прошептал, как молитву, не смея моргнуть, чтобы не потерять этот хрупкий контакт:              — Ты можешь отпустить. Я здесь.              Он медленно соскользнул ладонью к руке, держащей горло с силой и напряжением. Чонгук вздрогнул от касания, вдавливая рефлекторно ошейник сильнее, словно пытаясь удержать то, что вот-вот исчезнет.              Чимин не отступал, говорил мягко, осторожно, будто уговаривал не взрослого, а внутреннего ребёнка, который всё ещё боится потерять что-то слишком важное, но не имеющее названия:              — Помнишь, как я показал — можно жить без этой боли? Ты — уже знаешь как. Сейчас — твой выбор. Попробуй… просто дышать. Не за меня. За себя.              Юнги стоял, но молчал. Он понимал, что сейчас главное — эта связь между Чимином и Чонгуком. А любое слово может разрушить тот мост, что Чимин пытался построить на обломках их чувств.              Чонгук вдруг резко сжал ошейник. Воздух вырвался из груди со свистом, тело затряслось, глаза закатились. Он балансировал между «ещё жив» и «уже ушёл».              Чимин повысил голос. Несильно, но добавил твёрдости, чтобы стать тем, за что можно зацепиться хоть краем разума:              — Я с тобой. Не бойся. Прошу.              Мгновение. Интонация срезала паническую петлю в голове Чонгука, пробивая путь к слуху, к настоящему — наморщил лоб, а глаза начали фокусироваться.              Чимин осторожно положил ладонь поверх его руки, передавая не тепло, присутствие.              — Дыши со мной. Медленно. Вдох… выдох…              Сначала сопротивление. Потом едва уловимый отклик. Ритм дыхания выравнивался, тяжело, словно сердце вспоминало, как работать. Пальцы Чонгука дрогнули, напряжение сползало по миллиметру, будто с кожи снимали кандалы. Чимин гладил его руку выше, в такт дыханию, подстраиваясь, будто под музыку, которая звучит только у них двоих.              Ладонь двигалась вниз, смывая напряжение, страх, то самое «не могу».              Юнги у двери едва заметно выдохнул, как будто только сейчас вспомнил, что у него тоже есть лёгкие.              Чонгук прошептал, почти без сил:              — Больно... — слова звучали беспомощно, словно даже не его голосом.              — Я знаю. Но ты не один, — ответил Чимин тихо, глотая слёзы, чтобы не сорваться.              Постепенно Чонгук разжал пальцы, давая свою ладонь в ладонь тёплую и мягкую, как перина. Юнги подошёл, движения были точными, сдержанными, как у врача, снимающего швы.              Он молча расстегнул ошейник, убрал его в сторону.              Полоса на шее выглядела почти аккуратно, как нарисованная. Но её ровность только усиливала ужас. Кожа вспухла по краям, под ней уже начинал расползаться багровый оттенок — не синяк, а что-то глубже. Чимин вдруг понял, что это было хуже, чем раньше. Теперь точно есть явные следы удушья. Своими руками. Его руками.              Юнги сел рядом, и впервые за долгое время тишина не казалась пустой. Она была наполнена каким-то хрупким светом — надеждой, что всё ещё можно исправить.              Чонгук закрыл глаза, сделал глубокий вдох и расслабил тело. Но это расслабление — не капитуляция, а маленькая победа.              Чимин аккуратно поднял его, отвёл в спальню и уложил на кровать. Тот даже не двинулся. Его лицо спокойно, но холодное, словно лёд внутри. Глаза устремлены вдаль, хоть на дне уже и были крохи сознания.              Юнги вошёл следом, встал у двери, потерянный, будто в чужом доме. В комнате тяжёлая тишина, нарушаемая лишь лёгким дыханием Чонгука.              — Останься, — сказал Чимин. — Ляг рядом, но не обнимай. С другой стороны.              Юнги медлил, но чувствовал, что не в силах отказаться. Лёг тихо, плечо его едва коснулось тела Чонгука, но он не делал резких движений. Ни защиты, ни вторжения. Просто рядом.              Чонгук не двигался, не плакал, не говорил. Его дыхание постепенно выравнивалось, и вот, наконец, он заснул.              — Ты это сделал, — Юнги сказал, голос без силы, но с уважением. — А я бы его только разнёс.              — Нет, Юнги. Мы сделали это вместе. Ты бы ничего ему не сделал.              — Не надо меня оправдывать.              — Я не оправдываю. Я просто знаю, что ты всё понял.              Пауза. Воздух стал тяжелее, как перед признанием.              — Я однажды приставил к его горлу нож, — Чимин стал говорить еле слышно. — Я знаю, тебе сложно будет сейчас в это поверить.              — Что?! — Юнги резко приподнялся на локте, глаза расширились, как от холода. Чонгук рядом вздрогнул, и он понизил голос:              — Что…              — Я не шучу, — Чимин улыбнулся устало, почти безжизненно. — И тогда он сказал, что, если бы я хотел причинить ему вред, то давно бы это сделал. Так что… — он поймал взгляд Юнги, который выдавал, что он не до конца ещё обработал выданную информацию. — И не притворяйся, что он тебе безразличен. Поздно как-то уже, не думаешь? — под нижними веками проступила влага.              — Я не знаю, что мне хочется сейчас сделать, — признался Юнги, закатив глаза. — То ли Чонгука от тебя увести, то ли тебя от Чонгука.              Чимин тихо рассмеялся. Смех хриплый, с надрывом, без радости.              — Увы. Никто и никуда не денется. Мы — спаяны, как нервы в позвоночнике, Мин Юнги. awaken I am — roses