Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…взгляд дотла.

      Чимин ехал в KTX, не отрываясь от окна. Мимо проплывали дома, вывески, станции, деревья и соседние составы. В наушниках звучала музыка — приглушённая. В ней были слова, но он их не слышал. Это было что-то слишком знакомое, чтобы отвлекать, и слишком бессмысленное, чтобы спасать. Ему казалось, что всё идёт в правильном направлении. В ту точку, что когда-то повлияла на ход событий и переформирование его восприятия и поведения. И, если раньше всё то, что он до этого отодвигал, могло оставаться зыбким и далёким, то теперь уже нет. Точки на карте сошлись в одну жирную кляксу, которую было не стереть ластиком и не выбелить ацетоном.       Телефон в авиарежиме. Он установил его сразу, как сел в поезд, и тот лежал рядом, как кусок кирпича. Ни звонков, ни сообщений. Ни мира за стеклом по его маршруту. Если бы он мог, то и мысли переключил в этот же режим. Но он — всего лишь человек, который не способен остановить то, что уже не внутри, а снаружи ползёт мелкими змеями, которые словно оставляли следы на коже. Он пытался от них избавиться. Предплечья были расчёсаны. Не до мяса, но царапины определённо алели подзастывшей кровью. Где-то точками от натяжения ногтями, где-то прямыми линиями. Поэтому на нём кофта. Непримечательная, без ярких рисунков, тёмно-серая, как и его состояние. Застряв между чёрным и белым, плохим и хорошим, он не знал, на какой стороне окажется его поступок, поэтому подумал, что, наверное, он — где-то между этими цветами и понятиями. Ни то, ни другое. Капюшон скрывал глаза, как и его лицо. На секунду взгляд упал на рукав. На нём зацепка. Когда он успел? По пути на перрон? Он стянул наушники и запихнул их в карман небрежно вместе с бесполезным сейчас смартфоном.       В вагоне не было суеты. Кто-то дремал, уронив голову на плечо соседу. Кто-то изучал новостную ленту, пролистывая жизнь, как если бы она ничего не стоила. Детский смех, короткий, где-то в другом отсеке, шорох бумаг, стук колёс. Всё казалось неважным и размытым на фоне его цели. Он смотрел на пассажиров, как на людей из другого мира. Из того, где нет вины. Нет воспоминаний. Где можно просто ехать в поезде и пить кофе в пластиковом стаканчике, не сжимая зубы от чужих голосов в голове.       Чимин глубоко вдохнул, закрыл глаза. Всё внутри было грузным и липким. Не горячим и не холодным, никаким. Словно там стояла вода, густая и вязкая, как переработанное моторное масло. Его хотелось выплюнуть, но оно успело вклиниться в органы, как нечто неотделимое. То, от чего просто так не избавиться, если самому не исчезнуть. Чимин же не хотел больше исчезать или пропадать.       Юнги на телесном уровне всегда видел этот подвох, но никогда не мог понять, что это. Его психику всегда уводили от самого главного и важного, что могло бы изменить отношение к ситуации, к Чимину, к жизни. Ему не давали вдохнуть тот влажный, пропитанной солью и грязью момент. Не позволяли. И не собирались позволять.       Чимин и не заметил, как поезд притормозил там, где ему было необходимо. Мягко, почти беззвучно, а само название станции потонуло в неясном шуме. Краем глаза он выцепил табло с яркими оранжевыми буквами бегущей строкой, и, когда двери открылись, он быстрым шагом вышел, не оглядываясь. Достигнув окраины города, он плотнее запахнул капюшон, смотря в тротуар из бетонных блоков, который через метров пятьдесят заканчивался обычной землёй. Походка грузная, такая, что в ступнях отдавалась вибрацией. Рука скользнула в джинсы, край электронки у губ, затянулся, медленно выдохнул. Сладкий привкус застрял в горле и остался на языке пониманием, что он ещё тут. Только где?       Дойдя до нужного места по памяти, он поймал такси. Не называя адреса, лишь жестами и короткими словами «туда», «прямо», «налево», «направо» руководил поездкой, даже не смотря на приложение водителя на панели машины, где число увеличивалось с каждым новым поворотом. Расплатился наличными, вышел, перед взором только лесополоса. Водитель изогнул бровь, но его устраивал денежный эквивалент потраченного времени и бензина на путь, поэтому поймав новый заказ, он развернул автомобиль на пустую трассу, через час оказываясь там, где людно и всем нужно куда-то добраться.       Дорога была узкой, тропинка — полосой, проглядывающей сквозь выросшие новые побеги травы. Было заметно, что ноги человека по этой дороге давно не ступали. Чимин протаптывал её первым. Хрустели кусочки веток, растительность приминалась к земле массивными кроссовками, а, если бы деревья имели лёгкие, давно бы закашляли от обилия пара, которое взлетало вверх к их кронам. Море уже слышалось: тяжёлое, но ритмичное движение волн, срывающийся ветер, редкие крики чаек. На секунду он остановился, как если бы боялся, что следующий шаг будет в ловушку, которую поставили обитатели. Но здесь никого не было.       Чимин это знал. От этого знания, правда, легче не становилось.       Ещё немного нужно пройти вперёд.       Домик не сразу показался — с трассы его совсем не видно. Он стоял на отшибе, чуть в стороне от основного пляжа, ближе к высоким елям. Скромный, облезлый, с облупившейся краской. Деревянные ступеньки, лёгкий перекос в крыше, жёлто-белая дверь. Всё говорило об отсутствии ухода за помещением и об отсутствии хозяев. Ладонь проехалась с нажимом по лбу, веки прикрылись. Вдох. Выдох. Ничего. Это ещё не начало, но предвестник конца.       Он открыл глаза спустя только пару секунд, когда сделал несколько шагов вслепую. Море было прямо перед ним — его можно было почувствовать, но ещё не видеть полностью. Словно оно нарочно пряталось, чтобы дать домику сказать своё. Если бы тогда Чимин был менее наивным, смог бы он изменить ход событий? Или его гуманизм всегда копал ему могилу с самого рождения. Голодного — накорми, замёрзшего — согрей. Сам есть хочешь и нужно пропитание? Разберёшься. А помочь другим — это святое. И как бы он ни пытался слепить из себя тогда нечто иное, он не в силах был оторвать от себя часть. Честное слово, собирался с мыслями, делал, но она прилипала резко обратно, как новенький магнит к холодильнику.       Чимин вытащил ключ из джинс. Медный, с простой резьбой. Металл отдался в ладони холодом. Взгляд поднялся немного вверх, застряв на злополучной двери. Он ещё не подошёл к ней. Просто стоял с ключом в руке. И слушал море, проваливаясь в свою голову и попадая в свой же капкан.

<…>

      Тэиль сидит на самом краю берега. Волны достают до его пяток, прохладная вода отступает и возвращается, как дыхание. Он откинулся назад, руки упёрты в тёплый песок, пальцы зарыты в него почти полностью, а голова запрокинута. Последние солнечные лучи бликуют на влажной коже. Глаза прикрыты. Он ловит пока ещё тёплый ветер, будто этим можно смыть остатки тревоги и чужих ожиданий.       В этом моменте он — лишь он.       Это далось ему не сразу. Решение быть собой, как прыжок с выступа: долго стоишь, смотришь в бездну, а потом просто… шагаешь. Всё вокруг казалось невозможным. Но теперь он — здесь. И тут с ним… Ветер. Песок. Внутренняя тишина, как долгожданное пристанище, которое, казалось, он никогда не найдёт. Лишний везде, как белая ворона среди грачей. Никогда не чувствовал себя принадлежащим хоть какому-то куску общества. Не отброс, но и не нормальный человек. Вечное «что-то между».       Чимин подбегает сзади, на ходу обнимает его за плечи, смеётся и бросает на колени маленькую коробочку.       — Поиграем? — тонкое, невесомое и нужное им обоим.       — Не боишься проиграть? — ухмыльнулся по-доброму Тэиль, отряхивая руки от песка и принимая предложенное.       — Глупый вопрос. Я никогда не проигрываю! — Чимин насупился, не скрывая намеренной детской мимики.       Садясь друг напротив друга, Чимин замечает, что скоро наступит темнота, но забывается в компании Тэиля и начавшейся игры. Вечером погода всегда ухудшается, но никто из них не удосуживается проверить время. Поэтому, как только они успевают разложить карты во второй раз и пуститься в бой, порыв ветра вырывает их из пальцев, подхватывает ещё половину между ними и швыряет в сторону моря. Прямоугольники взлетают, как стая птиц, — и тут же срываются вниз.       Они вскакивают. Бегут за ними. Сначала по песку, потом по воде. Смеются. Кричат. Схватить, поймать, догнать. Но всё летит дальше, к волнам, и через минуту они уже по пояс в море, среди раскисшего картона. Понимая, что спасать карты бесполезно, Тэиль брызгает в Чимина, на это — искренний смех, и тот отвечает тем же. Вода летит в лица, в волосы, футболка и шорты липнут к телу.       — Нет, но додумался же! Карты! На пляже! — кричит Тэиль, хватая Чимина за правую руку, не давая зачерпнуть воду, и снова обдаёт его с головы до ног.       — А ты меня и не остановил! — Чимин хихикает, левой рукой отбрасывает струю ему на затылок. Тела обоих трясёт от холода, но в их лицах читается что-то близкое к счастью.

<…>

      Когда море поглотило последнюю карту, воспоминание рассыпалось. Смех стих. Всё осталось там — в наступающем на горизонте закате, в мокрой ткани, в брызгах на ресницах.       Чимин моргнул. Перед глазами снова была трава, которая граничила с пляжем, и сгущающее краски небо. Расстояние до домика было небольшим, и он преодолел его достаточно быстро, оказавшись у ступенек, которые вели к крыльцу.       Они, некогда ровные, теперь покосились. Лак выглядел так, будто её обдирали руками. Взгляд поднялся. Ручка на двери потускнела от соли и времени. Сделав шаг вперёд, услышал, как под подошвой захрустели крупицы песка. Одна ступенька, ещё выше, уже четвёртая. Теперь он на крыльце. Замер, в мгновение захотев повернуть назад, не делать ничего и оставить всё, как есть. Но был ли смысл? Или смысл был в том, чтобы сделать запланированное?       Он не спешил. Просто стоял, пока ключ жёг кожу, а зубы всё сильнее стискивались в попытке не развернуться, не сбежать. Или, что ещё прискорбнее, не сесть тут и не поддаться наступающему приливу боли. Горло перехватило, он затянулся. Потом ещё раз и ещё, пока тело не стало снова принадлежать ему. И физически, и морально.       Ветер шевелил волосы. И обманчивое чувство возвращения к себе заменили картинки. Море шумело где-то впереди, но он больше не слышал его. Только гул в ушах, как перед набирающим обороты штормом.       Он направил ключ к замку.       Но не вставил.       Рука зависла.       Словно сама дверь смотрела на него. Молчала. Но не пускала внутрь, пока туда не войдёт прошлое.       Запястье свело. Писк разрезал слух.

<…>

      — Чай, кофе или потанцуем? — спрашивает Тэиль, накидывая на плечи Чимина плед. Сам уже кутается в похожий, пряча руки в ткань.       Внутри домика слишком холодно, как будто стены отдали тепло наружу, забывая, что его надо сохранять в помещении. Доски пола скрипят от сквозняка, где-то загремела рама окна, когда форточка захлопнулась сама собой. Никто на это не обращает внимания. Они оба дрожат — не от страха, не от стыда — замёрзли. Пальцы покраснели от холода, носы тоже, а губы посинели.       Чимин натягивает плед сильнее и плетётся к обогревателю. Щёлк. Тёплый вентилятор зажужжал. Плюхается напротив него, выдвигает руки к потоку обработанного воздуха, чтобы поймать горячее и напомнить себе о том, что организм умеет в терморегуляцию. Оно начинает покалывать на пальцах, когда он прикрывает глаза, вдыхая сухость, шмыгая от перепада температур, но уже ощущая, как мозг принял сигнал «впитать и задержать».       — Иди сюда, — говорит он Тэилю. Улыбка мягкая и не наигранная. — Немного согреемся. А потом — горячий душ. И что угодно из того, что ты предложил.       Тэиль присаживается рядом. Ближе, чем нужно. Ближе, чем позволено. Плед скользит с плеч, обнажая костлявые ключицы. Смотрит — не прямо, а чуть сбоку, с той своей полуулыбкой, где тайная тоска по себе и принятие сплелись воедино.       Чимин замечает это. Тянет его за руки — тонкие, почти прозрачные. Их ладони встречаются между теплом и холодом.       — Грейся, господи! Заболеем же! — Чимин закатывает глаза.       Тэиль не отвечает сразу. Только продолжает держать на Чимине взгляд, и тишина между ними немного щекочет нервы. Потом негромко отзывается, поправляя пальцами влажные волосы и возвращая обратно ладони к теплу:       — Ты обещаешь, что никому не скажешь, что я… могу быть таким?       — Каким? Настоящим? — Чимин поворачивает голову и смотрит ему в глаза напротив неотрывно и чересчур внимательно. Новая улыбка уже выходит неуверенной и с изломом печали.       — Поклянись, — настаивает Тэиль. Глаза у него серьёзные, как если бы он был с Чимином в последний раз. — Что бы ни случилось. Никто из банды. Никогда.       Чимин замирает, переводя взгляд на шумящий обогреватель. Потом медленно выдыхает. Он понимает, что для Тэиля всё это — почти фантазия. Картина — ненормальная. Слишком правильная, чтобы быть настоящей. Слишком живая.       Как момент, который не должен был родиться. Такой, как будто они нарушают что-то большее, чем кодекс. Как будто переступают через свои же принципы.       Он помнит. Тот вечер, у мусорного бака: Тэиль курил, смотрел в одну точку, не плакал — просто дышал, но так, словно вдохнуть было больно. Как не смог скрыть свою слабость. А Чимин не прошёл мимо. Нашёл слова. Даже там, где пахло затхлостью и преющими отходами. Где нельзя было находиться долго, но они стояли. Говорили. Впервые настолько искренне, что уже не отмотать назад сближение, а общую сцену не стереть, как звукозапись в телефоне.       И чуть позже Чимин услышал, когда Юнги в очередной раз бросил через плечо, захлопывая дверь за собой: «Потом, не сейчас, отвали», — именно Тэиль, как бы случайно, но нарочно, уронил:       — У меня есть старый домик. У моря. Родители когда-то купили. Можем туда.       Туда, куда сердце Чимина рвалось каждый день, каждый час, каждую минуту. Ему открыли дверь. Не в дом — в выход. В свободу, в которой он так нуждался, находясь рядом с Юнги. В таком себе, который имел хоть каплю сопротивления своему желанию стать кем-то, кем он не являлся.       — Клянусь, Тэиль, — произносит Чимин сейчас. — А ты пообещай, что никому не скажешь… какой я весёлый на самом деле, — короткий смешок.       — Боже, ты думаешь, никто тебя не видит насквозь?       — Пока — только ты.       — Ну, у меня есть сомнения, — Тэиль смотрит с хитрой ухмылкой. В уголках глаз затаилось что-то нежное. Почти опасное.       — Ой, не начинай! — Чимин смеётся, толкает его в плечо. Плед сползает и с него, а воздух всё ещё ледяной, но теперь в нём можно жить, а не существовать.

<…>

      Улыбка Тэиля, лёгкий толчок в плечо, его голос, застрявший где-то в углу комнаты, — всё это исчезло так, как исчезает пар от чашки заваренного чая у потолка. Без предупреждения, как само собой разумеющееся, но отдающее чувством утраты.       Чимин моргнул. Вернулся. Сглотнул. Запихнул с усилием электронку в карман и, зажмурив один глаз, надавил свободной теперь ладонью у сердца. Где покалывало и не отпускало. Растёр это место, пока ткань не раскраснила кожу и не переключила дискомфорт в новое русло. Он снова стоял на крыльце, перед дверью, которую так и не решался открыть. Его пальцы другой руки всё это время сжимали ключ. Настолько сильно, что побелели костяшки. Холод металла прожигал ладонь уже насквозь. И терпеть Чимин это больше не хотел.       Он вставил ключ в замок. Тот поддался сразу, с коротким глухим щелчком, не сопротивляясь вовсе.       Как будто ждал.       Чимин толкнул дверь плечом и вошёл.       Запах ударил в лицо. Не гнилью, не сыростью — хуже. Мертвечиной. Воздухом не застоявшимся, а пустым, но, чёрт возьми, всё ещё державшим память. Пропитался ею всюду, застыл в стенах, полу, подоконниках, потолке выцветшем. Всё хранило следы. Всё здесь знало, зачем он пришёл. Дурацкая мышца снова заныла, заставляя сморщить лоб и зажмуриться. Стерпел. Окинул пространство взглядом.       Свет падал сквозь тюль узкими косыми полосами, и в них плыла пыль, как водоросли под водой. Дом казался неживым, но всё равно смотрел на него. Не как здание, а как свидетель. Безмолвный, отвернувшийся, потому что было невыносимо видеть. Но видеть пришлось. Так, как если бы человеку вцепились сзади в шею и заставили узреть, отнимая право выбора.       И Чимин не смог двинуться.       Остался прямо в дверях.       Словно тело отказалось идти дальше.       Потому что дальше — самое страшное.       Потому что всё, что он вытеснял, всё, что прятал в глубине — ожидало его здесь.       Всё, что было заморожено, начало оттаивать, чёрной жидкостью оплетая грудь, застывающей, как свежевыкованные цепи.

<…>

      Тэиль стоит посередине комнаты. Прошла целая неделя. Долгая, отвратительная неделя с того момента, как Юнги устроил это показушное порно перед ним — перед Тэилем — его новым и единственным другом. После этого что-то в нём меняется. Нет больше этих лёгких взглядов, понимающих шуток, тайных улыбок, которые знали только они. Всё будто бы растворилось в ненужности. Между ними строилась стена из высохших цветов изгородью, малиновыми ветками втискиваясь и раня обоих.       Гирлянда над диваном горит слабо, приглушённо. Она вроде бы и освещает комнату, но не спасает — ни от темноты, ни от дальнейших событий. Это единственный источник света. И он, как тень, только подчеркивает мрак, в который Чимин пришёл добровольно.       «Добровольно», — ещё не раз это слово будет убивать остатки его самообладания, пока он не закопает его, как жёлудь, надеясь, что дуб нихрена не прорастёт и не посмеет даже проклюнуться через слой земли.       — Убирайся, Полле, — бросает Тэиль. Грубо. Словами, как толчком в грудь.       Лучше бы драка. Это стало чем-то привычным, обыденным. Лучше бы Тэиль по-настоящему оттаскал его по полу и ударил виском о столешницу…       — Тэиль, я прошу тебя… Я не знал. Я, правда, не знал, что он это сделает, — голос Чимина дрожит, но он стоит на месте. — Я не знаю, зачем. Я зн-наю, что тебе тяжело, но, п-пожалуйста…       — Я не звал тебя сюда. И предупреждаю второй раз. Уйди. Иначе сам потом пожалеешь.       Чимин упорно свои же кроссовки вдавливает в дерево пола так сильно, что оно жалобно скрипит. Он проследил за ним. И шёл — медленно, прячась в звуках природы — давая себе право быть невидимым ровно до той точки, когда это станет невозможно. А потом показал себя сам. Не чтобы утешить. Чтобы сохранить. Не потерять. Единственного человека, с которым его связывало нечто настоящее в этой банде, в этом смраде, в собственном ужасе и запястьях, на которых всё чаще появляются красные отголоски.       — Я не уйду. Что бы ты ни сделал, — говорит он твёрдо на угрозу. Делает шаг вперёд. Настойчиво. Без права на отступление.       Он внутренне цепляется за веру. Нет, это не конец. Это не может быть концом. Пусть всё сгорело, должен остаться хоть пепел. Они не фениксы, не воскреснут. Но может, хотя бы что-то можно удержать. Боль на кончиках пальцев заставляет тело вздрогнуть, гудение в голове заглушает здравый смысл.       Тэиль меняется на глазах. Его взгляд темнеет. Черты лица искажаются. Всё в нём становится чужим. Он больше не узнаваем.       — Я даю тебе последний шанс уйти, — голос ледяной, тон жёсткий.       — Нет, — отвечает Чимин. — Я всё выдержу. Я не хочу, чтобы ты исчезал.       В этот момент всё рушится — стены, крыша, окна — но не в доме. Внутри Тэиля. Предохранители летят один за другим. Он больше не тот, кто позволяет себе быть уязвимым. Не тот, кто слушает. Не тот, кто молчит и даёт возможность себе быть увиденным. Он сожалеет. Сожалеет о той чистоте, которую открыл. Это была ошибка. Полный провал. И он собирается уничтожить всё, что напоминает о его слабости.       Слабостях.       Он резко хватает Чимина за руку, разворачивает одним движением, и с силой прижимает его горло к стене. Ладони грубые. Давящие. Дыхание бьёт горячими толчками в лицо Чимина. Бешеное, как у загнанного зверя. Он действует. С яростью. С той яростью, что вытекает из отказа быть кем-то хрупким.       — Я предупреждал, — рычит Тэиль.       Руки на шее сжимаются. Чимин не говорит ни слова. Не сопротивляется. Выдерживает. Вдыхает прерывисто. Горло саднит. Кожа под пальцами пылает. Пульс стучит в ушах, оглушая. Он не кричит. Он знает, что крик здесь не поможет. Кожа на горле ноет. На шее остаётся одна рука, а под его футболкой ладонь Тэиля будто пытается продавить его в дерево стены, стереть, чтобы не мешал, не напоминал.       И потом — поцелуй. Рваный и без согласия, но с полным поглощением. Чимин отвечает. Теплом. Почему? Не знает. Просто делает это. Уши горят, голова трещит. Внутри всё кричит — беги, вырывайся, не верь. Но психика вцепляется в то, что можно почувствовать. В контакт, в реакцию. В то, что хоть как-то возвращает ощущение тела.       Ошибка в системе становится программой выживания.       Он смотрит сквозь поволоку, зрение мутнеет от кислородного голодания. Почти задыхается, когда Тэиль отстраняется и даёт дышать. Его взгляд — совсем не тот. Эти глаза смотрят на него, как на ничто. Как на пыль под ногами. Было не так. Всё было не так.       Тэиль закидывает его руки над ним, сжимая запястья. Костяшки ударяются, отдаваясь болью. Он схватывает ладонью свободной его за подбородок. Пальцы впиваются до расцветающих после кровоподтёков.       — Смотри на меня.       Он отпускает, немедля расстёгивает чужие джинсы, ныряя под ткань и грубо касается бёдер. Нет ласки. Нет чувственности. Только давление. Будто маньяк, добравшийся до жертвы, которую надо не просто подчинить, сломать — стереть личность.       Толкает Чимина к стене, вновь надавливает рукой на горло. Вдохи снова становятся обрывистыми, неполными.       Пальцы сжимают бедро.       И тело Чимина — тело, не разум — даёт отклик. Он тянется вниз. Инстинктивно. Пытается вернуть себе контроль хотя бы через это. Психика не выдерживает, ломается прямо сейчас, как уже треснувшее стекло. Боль и близость перепутались в одно — слишком резко, слишком остро. Всё внутри хочет сбежать, но всё телесное делает шаг навстречу, потому что это единственное, что хоть как-то напоминает о жизни. О том, что он человек, а не нечто иное. Потому что единственный язык, на котором с ним сейчас «говорят», — язык власти. И мозг хватается за прикосновение, как за тепло в мороз. Даже если это тепло обжигает.       Но Тэиль бьёт его по руке наотмашь. Боль мгновенная, почти физически выворачивает плечо. Останется синяк.       — Если через семь дней ты не исчезнешь, я сначала убью твоего кота, и ты будешь наблюдать каждую секунду, как он мучается. А затем и тебя. Впитывай.       В следующие секунды — толчок. Он падает на диван животом вниз. С него стягивают джинсы до щиколоток вместе с нижним бельём. Тэиль хватает его за волосы, поднимает на локти. Двигает ноги вперёд, ставит на колени. И без предупреждения — с большой силой — вставляет пальцы. Несколько раз.       Чимин так не закричит.       Пусть боль. Пусть грязь. Это лучше, чем пустота.       Потому что пустота — хуже.       Потому что тогда нет даже чужих рук.       Тогда остаётся только одиночество.       Удар по ягодице. Резонирующий, отдающийся в пояснице. Но Чимин лишь стонет.       А потом — тишина. Следствие его решения разорвалось внезапно.       Тэиль отбрасывает его на пол, как тряпку. В том же виде. Растянутом и разломанном. Поднимается. Смотрит сверху.       Во взгляде лишь жалость.       — Придёшь в себя — поймёшь, — выдыхает он. — Ты такая же шлюха, как и все.

<…>

      Скрип старых петель звучал, как скрежет по живому. Комната была такой же, как раньше. Гирлянда над диваном. Обогреватель в углу, немного запаха соли и воспоминаний. Очень много воспоминаний.       Он сделал шаг внутрь с трудом, ноги будто увязали в полу. Потом ещё один. На новый сил не хватило, и он снова остановился.       Всё внутри сжалось. Живот, как туго стянутый узел. Сердце не билось, оно отдавало прошлым и хотело вырвать его из агонии, распирающей голову. Каждая вещь здесь была не просто предметом. Это был спусковой крючок. Это была часть его страха, боли, вины и слома. Тэиль стал молнией, ударившей в кости его черепа, деля весь его мир на «до» и «после». Саднящее, но игнорируемое «после».       Он не мог плакать. Он просто ходил по комнате. Сначала подошёл к дивану. Коснулся подлокотника. Потом поднял взгляд на гирлянду — она не горела. Но в голове вспыхнула сцена. Голос. «Ты такая же шлюха, как и все».       Он отдёрнул руку. Будто обжёгся.       Тишина нарастала, как цунами. Она не давила, она его топила. Внутри что-то надрывалось. Как натянутая леска, на которой звенели колокольчики. И чтобы это прекратить…       Он сорвался. Колокольчики упали.       Сначала — кружка. Потом — подушка. Потом всё остальное: мебель, стекло, книги, посуда. Он сносил всё, что видел. Рёв от боли вырывался изнутри, как волк, прогрызший наконец-то прутья и сметающий всё на своём пути, лишь бы выбраться из заточения. Чимин больше не думал. Он просто рушил. Потому что в нём всё уже было разрушено.       Он схватил табурет, выбросил его в окно. Стекло разлетелось осколками на крыльце. Сам табурет упал в песок. Ударил по дверце шкафа, которая тут же покосилась. Пнул обогреватель. В нём треснуло пластиковое крыло. Его руки были в порезах, пальцы содраны, но он не замечал. Злость восходила, как кипящее масло в кастрюле, оставляя ожоги от брызг. Гирлянда разорвалась сразу, намного проще, чем любая застаревшая нитка. Ногти впились в труху дерева. То самое место. Как прозаично, что именно тут всё тогда началось.       Он кинулся к газовой плитке — старой, переносной. Бросил её с размаху вниз. Она и дала ему идею. В таких домиках газ есть, поэтому маленький баллон под раковиной был само собой разумеющимся — нашёл его. Открыл клапан. Шипение. Отходил назад медленно, и, оказавшись за порогом, чуть не споткнулся. Грудь вздымалась, капюшон давно слетел. Испарина покрывала лоб, он дышал через то, чем этот дом пропитан — страдания, унижения, отвратительное месиво, от которого его тошнило по сей день, и его подавленность, расписанная депрессией на года вперёд. Газ уже набрался внутри — сжиженный, плотный, как сгусток сожалений, который распирал изнутри. Он чувствовал его на языке, в носу и даже на коже.       Чимин достал зажигалку. Красную, дешёвую — чужую, но уже ставшую частью этого кошмара. Щёлкнул. Пламя дрогнуло на ветру, будто и оно колебалось.       Он не торопился.       Посмотрел вверх — на небо. Потом вниз — на сухие доски крыльца.       И прошептал, почти беззвучно:       — Я тебя ненавижу. Я тебя не прощаю. Да, ты не заслужил такой смерти, — он почувствовал, как влага подступила к глазам. — Но, знаешь, Юнги не должен был утонуть в этом с тобой.       И бросил зажигалку. Она отскочила от порога, покатилась внутрь. И через мгновение —       вспышка.       Огонь хлынул наружу, как зверь, вырвавшийся на свободу.       Пламя схватило воздух, деревянные стены, небо — и его.       Чимина отбросило назад. Он не успел укрыться. Поднял руки, но поздно.

✗✗✗

      — Хосок? — Чонгук подошёл к нему, замечая, что тот разбирает сумку на кухне, с которой ходил на работу. Контейнер с едой, ключи, кусочек какого-то чека, пару фантиков от апельсиновых конфет.       — Да? — он отвлёкся от своего дела, поднимая взгляд и чуть улыбаясь. С усталостью от смены, с мышцами, которые хотели бы поскорее почувствовать расслабление, но, всё же, улыбкой.       — А Чимин разве не с тобой? Уже одиннадцать, — Чонгук показал телефон вспыхнувшим экраном и электронными часами на нём.       Тот присел на стул, выдохнув. Странная реакция.       — Да с чего бы?       Юнги, зашедший в комнату за порцией кофеина и немного подымить у окна, не обратил должного внимания на напряжение между этими двоими. Он преодолел расстояние от входа до необходимого места всего за несколько мгновений, затем поджигая сигарету и выпуская дым в открытое окно. Он смотрел на заходящее солнце. На улице становится тише. Автомобилей меньше. Остаётся только пустота. Без дурацких подростков, которые не смеются, а ржут, идя со школы. Без студентов, которые роняют свои планшеты от усталости, а потом визжат над разбитым экраном, и без семей, которые обычно в это время ужинают, а после идут спать.       На фоне какое-то выяснение. Он не слушал. Но шум всё рос, с каждой секундой набирая децибелы и превращаясь в крики. Терпение Юнги тлело, как и сигарета. В конце концов, он потушил её, так и не докурив.       — Может хватит орать?       — Мы не орём.       Они ответили одновременно. Прям надо в хор идти, не иначе. Он развернулся, складывая руки на груди и прищуриваясь.       — На улице меньше звуков, чем в нашем доме. Вы что-то не поделили?       Хосок с рвением и трясущейся рукой отмывал стеклянный контейнер в раковине, к которому прилипла лапша. Ему не хотелось больше отвечать на тупейшие вопросы Чонгука.       — Чимин сказал утром, что пойдёт танцевать. И что вернётся вечером, — уже усмирив свой пыл, пояснил Чонгук, садясь на стул, который освободил Хосок, нервно набирая уже выученный номер. По громкой связи безэмоционально сообщалось — «Абонент недоступен. Перезвоните позднее».       — Может он прогуляться решил, а телефон сел! — Хосок повернулся. Его трясло от злобы, под которой обжилось уже вовсю волнение, расставляя чемоданы в разных углах. В пальцах намыленный контейнер, который выскальзывает и разбивается об пол.       Чонгук посмотрел на осколки, ощущая подкатывающую панику. Что-то в нём говорило, когтями скребло изнутри, что не может Чимин, не оповестив ни одного из них, не прийти домой так поздно. За ним не наблюдалось такого откровенного наплевательства на чувства других. Тем более, в последнее время, когда у них стало всё приходить в подобие нормы.       — Я соберу, — неожиданно для всех сказал Юнги, подходя к месту происшествия. Наклонился, аккуратно собирая осколки в полотенце, которое перед этим стянул с крючка возле плиты.       — Хосок, он был хотя бы в твоей студии? — Чонгук снова нажал на зелёную трубку вызова, но из динамика всё та же реплика.       — Нет. И зачем мне врать? Да и мы с ним помирились, ты же знаешь! — тон сбился на беспокойный, Юнги уже сметал оставшиеся мелкие осколки веником, почти незаметно, но сжимая пластик черенка. Молча, как будто то, что происходит, его никак не касалось.       Чонгук что-то снова начал кричать, когда он вышел в коридор. Сам позвонил, сам услышал то же, что и доносилось ранее из телефона Чонгука, проверил цифры, написал смс, затем короткое сообщение в мессенджер. Было видно, что оно даже не дошло до получателя.