Люблю тебя, хён

Приторные обещания, ножи в сумках, граммы виски, разбавленные в ненависти. А ведь началось все с простого: «Будем дружить?».

      Он поднимается по лестнице, игнорируя холод, что веет из окна по лестничной клетке. Шарф, натянутый почти по глаза, свисает бесформенной тряпкой с шеи и сливается с грязной курткой, скорее, по атмосфере, чем по серой окантовке.       Чон Хосока трясет от озноба, а кроссовки хлюпают, избавляясь от жидкости, что появилась там после того, как он пробежал через кучу сугробов снега, желая попасть в квартиру, в которой однозначно не будет в безопасности. Еще одна ступенька, и он оказывается перед дверью в личный Ад, в котором его снова и снова будут уничтожать. Там будет тот, кто сожжет его изнутри, оставляя после себя порезы и ненависть к самому себе.       Там будет Мин Юнги.       Хосок закрывает глаза и заходит в квартиру, в которой пахнет недешевым алкоголем и сигаретами, что своим дымом буквально пропитали желтые солнечные стены, отравляя их яркий цвет своим горьким запахом. От этого «аромата» Чон задыхался каждый день, не решаясь покинуть проклятую квартиру, что «срывала» с него плоть, отравляя кровь.       Он делает шаг вперед, оглядывая помещение и думая, что сам подписался на всё последующее за своим рывком вперед. Хосок уже давно поставил в конце «договора» подпись еще чистой кровью, но, возможно, по которой уже был пущен яд, что немедля запустил сразу чоновский механизм самоуничтожения.       — Хён… — тишину разрезает хосоковский голос, что был не очень-то и громким, но спокойствие Юнги прервал.       — Ты, ублюдок, еще и вернулся? — из кухни выходит тот самый Мин, с пустой бутылкой в руках и усмешкой в глазах. — Ты еще и ничего и не принес? — подходит близко, ставя бутылку на полку, и хватает за шарф, что берет крепко за оба конца своими руками и тянет их вниз, заставляя Хосока наклониться и лишь хрипеть в ответ, не смея даже и пытаться произнести хоть слово.       Дальше Чон помнит удар бутылкой по голове, и к счастью, вроде несильный. Чудом уцелевшая голова начала работать после потери сознания уже через пару жалких минут. Губы саднило, а значит Юнги снова его целовал и кусал, пока тот валялся в беспамятстве у паршивой двери, которая уже давно не имела замков, поэтому вечно была приоткрытой и болталась туда-сюда от любого дуновения ветра.       Юнги уже не в поле зрения, а мысли не складываются воедино еще минут пятнадцать, пока Хосок пытается добраться до ванной комнаты, где наконец-то сможет ощутить себя в безопасности хоть на некоторое время.       Он запирает щеколду и идет к ванной, включая теплую воду, скидывая грязную и порванную одежду. Кажется, душа Чона была изуродована даже сильнее, чем вещи, которые валялись теперь на полу. Джинсы, разодранные из-за многих падений на асфальт, футболка, которая была изрезана вдоль и поперек, толстовка, что была разорвана от воротника до плеча… Куртка, что не раз бывала облита чем-то, обязательно содержащим спирт, а затем неоднократно попадала под миновские дотлевающие сигареты. Каким образом она вообще выжила — непонятно.       Хосок осторожно залезает в ванну, ощущая как кожу жжет от воды. Порезы саднят, а из глаз катятся чертовы предательские слезы, попадая на рассеченные и истерзанные губы. Кажется, Юнги вчера дал ему несколько оплеух, что задели и губы, и щеки, кожа которых сейчас имела синевато-зеленый оттенок.       В доме тишина, которая не нарушается пьяными миновскими возгласами, так что, скорее всего, тот уснул или ушел за новой порцией алкоголя, собираясь заглушить внутреннюю боль очередным ящиком соджу или чем-то покрепче.       Чон вспоминает прошлую зиму и еще милого бледного паренька, которого буквально раздавили морально и выпотрошили изнутри, стирая в порошок сердце и разум. На его глазах убивают будущую мачеху, а затем родного отца, которые пытались защитить Юнги от пуль, летевших прямиком в его тело. Хосок четко помнит тот момент, когда оттаскивает своего будущего сводного брата от тел, в каждом из которых час назад было по душе. Вспоминать такое больно: сердце начинает учащенно биться, а у русого парня, что сидит в теплой воде, начинается истерика. Он сдирает краску с бетонных стен, скребя по ней ногтями и пытаясь найти выход собственной боли.       Ведь парень и сам потерял в том магазине самого близкого ему человека — маму, но пытался справиться с горем не так, как это сделал Юнги — его будущий старший брат, в которого он был безответно влюблен на протяжении года. Хосок знал о том, что их родители женятся и скрывал свои чувства, как мог. Но их сокрытие оказалось слишком сильной болью, что сгрызала теперь младшего каждодневно.       Тонсэн слышит, как в коридоре раздается грохот и выключает воду, выбираясь из ванной.       Пора.       На Хосоке снова грязная одежда, а в голове одна мысль, что надо выходить — прятки могут закончится еще хуже, чем если он выйдет из закрытой комнаты по собственному желанию. Правда, в этот раз, как-то всё иначе.       Руки трясутся уже, кажется, по привычке, а не из-за страха. Русоволосый выходит и встречается с Юнги почти лбом ко лбу, замечая какой-то звериный и похотливый (?) взгляд. Почему-то именно сейчас Чон вспоминает о хёне, что наконец-то неделю назад был трезвым и слезно молил прощения за все побои, целуя почти каждый миллиметр тела, стараясь загладить свою вину, как только мог.       Если подумать, то Мин неплохо готовит, говорит, что любит стирать, пусть и врет, но стирает. Он улыбается нежно, голосом умеет согревать, хоть и скрывает этот свой дар за холодностью и иголками, что вспарывают кожу ему же самому, если он начинает борзеть и делать вид, что ему на всех плевать.       Они даже неделю назад говорят о родителях и едут к ним, чтобы сменить искусственные цветы в вазочке на живые лилии. Но…       Через три дня Юнги снова срывается и выпивает, лишь найдя одну единственную фотографию со своим отцом, что Хосок спрятал у себя в тумбочке. Мин бьет Чона, обвиняя его во всем и нанося новые увечья человеку, которого любит.       Если бы только мать Хосока не решила вернуться за молоком в соседний отдел. Если бы только... Они бы с его отцом не пошли за ней.       Юнги, ведь, любил младшего. Сильно любил и тоже скрывал свои чувства, страшась реакции своего отца. Он боялся, что от его нелепой влюбленности может пострадать и сам Чон. Он боялся, и, кажется, это страх дал сбой, когда он узнал, что единственный родной человек теперь мертв. Мин слишком держался за прошлое, чтобы хоть мимолетно заметить, как страдает человек, что ему дорог, в настоящем.       Но сегодня было последнее, что Юнги мог сделать неправильно. Хосок получает удар за ударом по и так избитому телу, а затем чувствует, что что-то идет совсем не так: его припечатывают лицом к стене и…       Хосок не чувствует слез, что текут по его щекам, он слышит дурацкий сигнал звонка, что оповещает о пребывании поезда на переезде для машин. У него внутри пустота, уже и сжигать нечего. Ему больно? Кажется, что боль стала слишком обыденна для этого парня с выцветшими изнутри глазами, чтобы попытаться вычленить ее из остальных ощущений, что били по его сознанию в течение полугода. Русоволосый смотрит вдаль, на противоположную сторону, где стоит пара машин, а затем переводит взгляд на свои запястья, что были покрыты фиолетовыми полосками и получены от любимых рук. На ладони приземляется пару соленых капель, растекаясь по линиям судьбы, которые в жизни Хосока больше скоро не будут иметь значения совершенно.       Он чувствует, как солнце в последний раз пытается его согреть, не смотря на истинно зимнюю погоду, и Хосок клянется, что видит впереди красивое и почти неземное существо. Протянув руку, он пытается коснуться прекрасного создания, что машет крылышками и переливается на свету каким-то небесным цветом, но промахивается. Чон одергивает руку, вспоминая, что крылья бабочек трогать нельзя, но он настолько сильно был заворожен ей, что даже не замечает, как собирается раствориться вместе с ней в воздухе.       Когда Юнги обнаружит их фото со странной подписью, когда Юнги поймет, что сделал, придя на опознание тела, когда он перестанет пить и курить, хороня в закрытом гробу свою любовь, когда он позволит себе снова влюбиться… тогда младшего рядом не будет. Не будет рядом того, кто любил Мина, кто отдал ему сердце и душу. Кто отдал свою жизнь, ради того, кто должен жить.       — Я люблю тебя, хён, — Хосок слышит гул поезда, какие-то крики, вперемешку со звонком, что будто становится внезапно еще громче, и делает шаг вперед, вслед за бабочкой.

✗✗✗

      Юнги просыпается рядом с недопитой бутылкой виски и бредет в спальню, где рассчитывает увидеть младшего, но вместо Хосока на постели находит их общее фото, от которого у Мина ничего внутри не трепещет, а наоборот — скорее, тянет порвать и выкинуть в урну этот слащавый снимок. А еще лучше сжечь. Он тянется к фотографии, чтобы осуществить задуманное, но под ней видит часы, что подарил ему Чон на День Рождения еще до того, как погибли их родители, а затем он резко переворачивает фотографию и видит надпись, от которой что-то предательски сильно бьется в груди.       «Ты должен жить дальше».       И всё-таки, когда Юнги обнаружит их старое фото со странной подписью, тогда он впервые вспомнит, как Хосок признался ему в любви, тогда он вспомнит поджатые в обиде губы и яркую улыбку младшего, тогда Мин осядет на пол, в шоке всматриваясь в написанные слова, а в голове всплывет приятный чоновский голос:       — Давай дружить? Мы же будущие братья.       — Что? — Юнги смотрит на своего, вроде как тонсэна, с небольшим недоверием.       — Ну, хён, я же тебя люблю, а ты меня?       Где-то близко раздается трель телефона, перебивая обрывочное воспоминание, и Юнги тянет руку к тумбочке, нащупывая там гаджет. Приняв вызов, он ежится от холода, услышав в трубке:       — Здравствуйте, Вас беспокоит полиция района Канвондо...       А ведь началось все с простого:       «Будем дружить?».

Вместо титров: ЛСП — Никогда