Искусство

      Андрей жил одной мыслью — предстоящая встреча в субботу. Мало того, что он пойдет на концерт, где вновь Далер продемонстрирует свое исключительное (и абсолютно бесспорное для Лунева) мастерство, так еще и после они встретятся и выпьют кофе. Если они узнают немного получше друг друга и подружатся, то может быть тогда перед ним Кузяев сможет раскрыться. Конечно, можно было запариться и устроиться официальный фотографом Филармонии, но эта вакансии была уже занята, да и вообще Андрея быстро бы уволили, потому что он мог предоставить публике лишь фотографии одного пианиста.       Надо, чтобы Кузяев играл для него. Искренне, словно наедине с собой. Лунев понял, что хочет именно этого, другие варианты его не устраивали. Эту красоту люди должны были увидеть, как смог разглядеть это в небольшой фигурке Далера Андрей, когда он был на прошлом выступлении оркестра.       Дни шли быстро, несмотря на невыносимое ожидание. Работа этому способствовала, мужчина выполнил заказы, которые у него оставались, параллельно договариваясь о новых. Он заключил контракт с менеджером музыкальной группы, которую ему надо отснять для нового альбома, после чего они договорились о встрече с основным составом, чтобы согласовать концепцию и идею. Но до нее еще неделя, поэтому свободное время Лунев старался забивать всем, чем можно.       Разумеется он позвонил Ерохину и с довольным видом сообщил, что тот может сделать жене подарок: билет на оркестр в Филармонию, на который она не попала в прошлый раз. Судя по радостным возгласам на фоне, эта идея очень пришлась по душе Веронике. Правда она была слегка раздосована тем, что ее муж не сможет составить ей компанию и «насладиться высоким искусством» еще раз из-за того, что у Лунева было только два билета. Но Александр сам шибко расстроен не был, наоборот, он потом поблагодарил Андрея, что тот так ловко отмазал его от очередного выхода в свет, так сказать.       По вечерам, когда на работу уже не было сил, Лунев читал о композиторах и музыке. Все же идти на свидание — а Андрей рассматривал их с Далеком предстоящую встречу именно как свидание — мало зная о том, чем занимается его собеседник, такой себе способ впечатлить. Правда как ни пытался Андрей запомнить кому какая симфония принадлежит, что входит в оркестр, а что нет, в голове все равно почти ничего не откладывалось. На худой конец мужчина слушал что-то из избитой классики, периодически разбавляя ее той мелодией, что исполнил Кузяев. Андрей ее назвал тогда песней из фильма «1+1», теперь он себя немного корил за это. Хотел проявить себя как человек знающий, но вышло как всегда.       Вообще Лунев как-то упустил этот момент, когда его цель запечатлеть профессионального и самое главное искреннего музыканта для своей выставки талантов перешло в желание стать Кузяеву ближе, чем просто какой-то очередной фотограф. Гораздо ближе. Несмотря на высокие намерения, ведь Далер и правда поразил его в самое сердце, особенно после их встречи, но Андрей не хотел пугать парня и сильно торопиться. И он надеялся хотя бы на дружбу, если уж большее не светит.       Уже совсем перед сном мужчина лежал в кровати и листал в ноутбуке те фотографии, что он уже сделал. Несмотря на зажатость парня, его не полную раскрытость, он все равно был прекрасен. Прекрасен в том числе и в своем смущении. Для искусства фотографии, быть может, это был минус, но для Андрея это был сам человек, а не его талант. А сплетаясь воедино, происходила мощная связь, которая и зацепила мужчину в самый первый раз. Удивительно, что Далер, смущенный объективом фотографа, был способен раскрыть душу перед тысячами людей в роскошном зале Петербургской Филармонии. Объяснить этот феномен Андрею было трудно, но, как говорится, человеческая душа — потемки.       ***       В субботу Андрей вновь облачился в какую-никакую приличную рубашку, чтобы не выглядеть непрезентабельно в Филармонии, и приехал к зданию в самый центр города за час. До встречи с Ерохиной оставалось еще минут двадцать пять, за это время мужчина решил погулять немного по центру, присмотреть местечко, куда бы он мог после сводить Кузяева. Вряд ли такую утонченную натуру можно впечатлить спортивным баром. Нет, произвести впечатление, конечно же, можно, вопрос только в том, хорошее ли оно будет. А Лунев ни в коем случае не хотел ударить в грязь лицом. Благо центр на то и центр, что тут всегда есть какое-нибудь уютное местечко.       В очередной раз сунув нос в одно из незамысловатых кафе, Андрей понял, что нашел то самое место, которое могло бы идеально соответствовать Кузяеву. Кажется, подобные места сейчас называли ламповыми. Уютные диванчики и кресла, каждый немного обособлен, чтобы не было как в ресторанах быстрого питания, где столики расположены так плотно, что ты плечом прижимаешься к соседу, приятные глазу цвета, подушки и дерево, много дерева. Эстетическое чувство фотографа было довольно. Кивнув самому себе, Андрей взглянул на часы и решил подойти уже к самому зданию Филармонии.       Ерохина уже ждала его возле главного входа, они тепло поприветствовали друг друга. Женщина поблагодарила Лунева за билеты, посетовала немного на то, что муж не шибко тяготеет ко всему светскому, пусть и ходит с ней исправно в театры, дома музыки, музеи и прочие подобные культурные места. Они прошли в здание, где, взяв по брошюрке, сели на свои места.       — Поразительно, и как тебе повезло получить билеты на такие хорошие места, — восхищенно воскликнула Вероника, разглядывая инструменты, которые были расположены на сцене и ждали момента, когда к ним прикоснутся искусные руки истинных мастеров своего дела.       — Связи и работа, — подмигнул Андрей, улыбаясь, а сам бросил взгляд на фортепьяно, подле которого вскоре займет свое место Далер.       — Спасибо еще раз, Андрей.       — Да ладно тебе, из моих знакомых ты единственная, кто по достоинству бы оценил этот подарок, — смеясь, ответил Лунев, на этот раз смотря уже на часы: ему не терпелось вновь увидеть, как играет Кузяев, а после сводить его в то кафе, которое он приглядел полчаса назад. Даже непонятно было, чего фотограф ждал больше, с одной стороны, он вновь увидит, как проявляется истинное творчество, о котором еще до нашей эры писал Платон, а с другой, Кузяев и как человек был интересен Луневу, ведь всегда интересно, что же кроется за таким талантом. Пусть Андрей в музыке и не разбирался, а уж тем более в классической, но у мужчины и тени сомнения не было в таланте молодого пианиста.       Уже перед вторым звонком Лунев спохватился, что даже не знает, какую композицию будут исполнять, а потому он судорожно начал искать брошюрку, которую ему дали на входе. Пробежавшись глазами по глянцевой бумаге и зацепив взглядом «Моцарт», Андрей даже не удосужился дочитать до конца. Зато потом можно будет друзьям похвастаться, что он уже аж два раза сходил на выступление симфонического оркестра, что услаждал слух Моцартом. Правда придется опустить некоторые факты, например то, что фотограф интересовался не столько самой музыкой, сколько одним пианистом.       И вот зал стал наполняться аплодисментами — верный знак того, что музыканты уже готовы. Во главе встал режиссер. Его имя тоже было указано в брошюрке, но откровенно говоря Андрею было глубоко все равно. Взглядом он нашарил Далера, что сидел за единственным фортепиано и, сосредоточенно прикрыв глаза, водил пальцами по клавишам — настраивался. Подобное было знакомо Луневу как творческой натуре, всегда надо поймать момент, ощутить приток вдохновения, особенно когда ты работаешь по расписанию, требуется немного побыть наедине с собой, чтобы уловить те самые струны, что запрятаны глубоко в душе, и ласково их настроить, чтобы пропустить через эту призму в мир свои чувства и эмоции.       Наступила полная тишина, и за работу взялся дирижер. Раньше самым интересным, по мнению Андрея, было именно наблюдение за ним: стоит к зрителям спиной, машет палочкой, а получается красиво. Порой даже казалось, что это постановка. Но теперь мужчина пытался понять эту логику, была во всех движениях определенная таинственная красота. Что должна сделать дирижерская палочка, чтобы заиграли смычковые? А как она должна извернуться, чтобы верные ноты исполнили флейтистки?       Еще прошлым вечером, почитав немного на сайте Филармонии, Лунев узнал, что этим вечером исполнять будут фортепианные концерты Моцарта. Кроме информации, что у Далера этим вечером будет много работы, Андрей не понял ничего, но и этого было достаточно, ведь именно потому фотограф был здесь. Он с нетерпением ждал момента, когда тонкие изящные пальцы начнут перебирать клавиши, разнося эту чудную музыку вкупе с экспрессией пианиста повсюду, даря чувство легкости и возвышенности.       Заиграли контрабасы, будто подготавливая слушателя к дальнейшему, слегка разминая и расслабляя привыкшие к шуму жизни уши. К ним вскоре примкнули тонкие голоса виолончели, разбавляя низкие ноты и внося свои крупицы красоты и ветрености. Заиграла тихая флейта и почти незаметные для обычного не привыкшего слушателя трубы. А Кузяев сидел, сложив руки на коленях и, прикрыв глаза, слушал мелодию, что практически была частью его самого. Ему не нужно было следить за дирижером, чтобы понимать, когда настанет его партия, он сам есть музыка. Но пока его инструмент молчит, этого никто не видел, кроме Андрея, который во все глаза следил за лицом юного пианиста, за его позой и приятной взгляду осанкой. Ранее краем глаза он нашел и Артема, и Игоря, с которыми он познакомился, хвала Веронике, но теперь все его внимание было отдано одному лишь мужчине, почти юноше. И постепенно, как повышалась тональность виолончелей, так и нарастало ожидание и нетерпение, когда наконец заиграет многогранное фортепиано. Инструменты играли причудливо, будто американские горки, то выше, то ниже, а Далер все сидел, недвижимый, будто он просто так пришел.       — Это знаменитый двадцать первый фортепианный концерт Моцарта, — вдруг тихо шепнула Вероника, словно она заметила тихое волнение Андрея и поняла его причину, — Нам дают расслышать другие инструменты, потому что как только заиграет пианист, остальные отойдут на задний план.       В голосе женщины сквозило восхищение, и Лунев полностью разделял это чувство. Но дело было не только в самой музыке, а в том, что она значила для музыканта. Можно вызубрить ноты наизусть и натренировать пальцы двигаться как надо, как предписывают учебники. Но без вложенной души все будет не то, каким бы талантливым ты ни был, как бы ты ни старался. У Кузяева был и талант, и сияющая любовью к музыке душа, именно это и зацепило Андрея, когда он впервые услышал игру пианиста.       Как и предсказала Вероника, через несколько минут все инструменты притихли. Ожив, словно античная статуя ото сна, Далер опустил свои тонкие пальцы на клавишный ряд, оставив между ними всего пару миллиметров расстояния, и заиграл довольно резвую, но от этого не менее прекрасную музыку, которой вторили все остальные инструменты оркестра. Эта игра отличалась от того, что слышал Андрей в исполнении Кузяева. Более игривая, более быстрая и веселая. Казалось, такой темп совсем не соответствует Далеру, но пианист так виртуозно управлял потоком звуков, что это совсем не мешало, наоборот, заставляло чуть наклоняться вперед и слушать, слушать, как играет молодой маэстро, наблюдать, как двигается его тело — не только руки — весь он, ибо отдача требует всего себя. Кто как не Андрей знал об этом, кто как не он мог это видеть в другом человеке, и как он мог быть спокойным, видя магию искусства перед собой. Столько искренности, и вместе с тем вставал вопрос: почему при огромном зале Далер может раскрыть себя, но, когда он и под объективом, то все это волшебство будто пропадает?       Лунев застыл во времени, будто насекомое, попавшее в каплю смолы. Он словно пребывал в другой вселенной, где не было понятия «начало» и «конец», где не было часов, минут, секунд? Было лишь одно Творение, истинное и прекрасное по своей сути. Где сосредоточение всего сакрального было в нем, в этом худом и неприметном парне, который своей Музыкой завораживал весь зал, каждого слушателя. Кто бы мог подумать? Вроде такой простой, на улице Андрей даже не обратил бы на него внимания, однако кто же знал, что в нем скрываются такие возможности? Лунев будто вживую видел, как талантливый мальчик ночами корпел над стареньким инструментом, он только-только выучил грамоту нот и как играть кузнечика, а уже замахнулся на Вивальди, раз за разом пытаясь сыграть хоть немного, но правильно, в нужном темпе, в нужной скорости. И с каждой гаммой, с каждой частичкой постепенно мальчик осваивает более сложные композиции, его мастерство растет вместе с ним и раскрывается, как самый пышный и прекрасный цветок.       По барабанным перепонкам ударили набатом хлопки аплодисментов, и только тогда мужчина понял, что все закончилось. Он встал вместе со всеми, руки на автомате согнулись в локтях и захлопали. Андрей не отрывал взгляда от пианиста, который встал и скромно поклонился зрителям. Какая-то женщина вышла к нему и вручила прекрасный букет в знак благодарности, отчего у Лунева неприятно кольнуло внутри. Вот он дурак, надо было тоже что-то принести… Хотя тогда его могли неправильно понять. А впрочем какая разница, ему хотелось быть рядом с Далером, окружать его заботой, проявлением тех или иных чувств — Андрей хоть и осознавал, но пока боялся произнести вслух «романтические» — словом, не быть абы кем, чтобы за объективом в нем смогли разглядеть человека. Такого же человека, со своими странностями, конечно, но совершенно искреннего и добродушного.       Пока на сцене музыканты вставали в ряд и кланялись, некоторые люди уже уходили, надеясь таким образом не застать жуткую очередь у гардеробных. Наверное и Андрею стоило бы пойти с ними, иначе Далеру придется его ждать, но Лунев не мог заставить себя уйти до тех пор, пока его не позвала Вероника. Бросив последний взгляд на пианиста, мужчина все же подождал еще немного, пока тот не не затерялся среди своих коллег, что потихоньку стали собираться, а затем пошел вслед за девушкой, шаря рукой в кармане в поиске номерка.       Как и следовало ожидать, после прекрасного Рая Андрея ждал самый настоящий Ад в виде гардеробного помещения: неумеренное количество людей, толкающихся и шумящих, куда проще было бы подождать, пока толпа немного рассосется, а уже потом без жертв добыть свою верхнюю одежду и смыться восвояси.       — Не знала, что ты так увлечен классической музыкой, — довольно произнесла Ерохина, когда они отошли от общей массы людей.       — Да я сам как-то не знал, — смущенно пожал плечами Андрей. Действительно, кто бы мог предположить: составил другу компанию на заведомо скучный вечер, а в итоге нашел новый глоток жизни, новую музу, что жила в теле молодого человека татарских кровей, — Музыка ж такое дело, никогда не знаешь, что может понравиться.       — Знаешь, чем хорош оркестр, — вдруг спросила Вероника, — Вся вот эта синтетическая музыка, которую играют сейчас, она чаще всего сделана искусственно. На синтезаторе тебе и барабаны, и гитары, и другие инструменты. Даже те группы, что пишут музыку самостоятельно, они все равно подвергают мелодию обработке, убирают такие мелочи, как металлический звон струны. Музыка стала искусственной, неискренней. Почему люди ходят на живые концерты, потому что там они слышат какую-никакую, но настоящую музыку, или по крайней мере настоящий голос исполнителя… Классическая музыка лишена этой искусственности, она естественна в своем начале. Каждый человек играет на своем инструменте, играет чисто, без примесей синтезаторов, и симфония, которая появляется в результате сочетания множества инструментов, — это чистая эссенция искусства. Прости, возможно слишком завернула, — будто спохватившись, женщина улыбнулась и заинтересованно посмотрела на Андрея, который на удивление внимательно слушал.       — Нет-нет, я понял… То есть, по твоему современная музыка совсем лишена естественности?       — В каком-то смысле, — кивнула Вероника, — Впрочем, всякое бывает, вспомни, например, Боба Дилана. Слушал его когда-то?       — Да было дело, ничего такого, — пожал плечами Андрей, — Не совсем понимаю, почему его так любили.       — Неудивительно, что не понимаешь. Он ведь петь толком не умеет, да и играет с гитарой чудес не творит. Но вся Америка ему внимала, а секрет крылся в двух вещах: смысл его песен и естественность, аутентичность. Мы мало понимаем одержимость Диланом, потому что не понимаем смысл его песен. Но и не только поэтому, отчасти проблема в том, что мы привыкли к сложной музыке, и его простота для нас кажется халтурой. А в те времена в Америке все было иначе. Раз он на концерт пришел с электро-гитарой, его освистали и назвали предателем! Некоторые ему до сих пор припоминают это.       — Поражаюсь порой, откуда ты так много знаешь, — задумчиво ответил мужчина. По большому счету он и правда никогда не задумывался о подобном, а ведь это все входит в область искусства, к которой себя как-никак причислял и Лунев, — Скажи, если естественность так важна, то мои фотографии по сути то же самое, что и современная музыка?       Вероника хитро посмотрела на Андрея и тихо рассмеялась:       — Это сложный вопрос… С одной стороны, всякие фильтры, штучки фотошопа и правда делают картинку приятнее, а с другой, пропадает естественность. Мне нравятся качественно обработанные фотографии, твои работы, они полируют красоту этого мира, как ювелиры бриллиант из не очищенного алмаза. И тем не менее для меня фотка своего маленького ребенка, сделанная на плохую камеру телефона в разы лучше, чем студийная работа, где все стараются изобразить эмоцию, но не испытывают ее на самом деле. Да, обработка убирает всякие посторонние «шумы», так называемую грязь, которая может мешать, но важно ведь не столько фото, сколько то воспоминание, что заключено в нем, не так ли?       Лунев слушал Ерохину, размышляя о том, как повезло его другу с женой. Все-таки Вероника была очень умна, и ее слова находили отклик в душе Андрея. Как и она, мужчина больше любил естественность в фотографии, и именно потому он так отчаянно пытался расположить Кузяев к себе, так сильно хотел, чтобы тот был искренен, потому что лишь в естественности проявляется истинная красота. В небрежно помятой рубашке, в выбивающейся пряди в волосах, в неровных и не совсем правильных чертах лица. И действительно, вымученные искусственные эмоции расстраивали Андрея больше всего — наверное поэтому он и отказывался работать на глянцевые журналы и предпочитал брать конкретные заказы.       Стоило что-то отвечать Веронике? Андрей не знал, да и что он мог сказать? Согласиться, ведь они и правда размышляют примерно одинаково. Просто Андрей никогда не проводил подобной аналогии с музыкой. Возможно части и поэтому его так сильно впечатлил симфонический оркестр и в частности Кузяев своей игрой. Точно, Далер. Они ведь договорились встретиться, а сколько они уже тут стоят, ждут? Лунев бросил взгляд на телефон и набрал короткую смс:       «Тут в гардеробной девятый круг ада, надеюсь минут через 15 смогу подойти»       Оценив очередь, которая за время и разговора стала немного поменьше, Андрей все же решил попытать счастья — не заставлять же Далер ждать его еще дольше. Взяв номерок Вероники и свой, он начал медленно, но верно продвигаться к бабушке, что как назло медленно обслуживала людей, но именно в ее секции и находилась верхняя одежда молодых людей. Наконец, истоптав ноги и заполучив пару тычков в бока, Лунев с победной улыбкой вернулся, держа свое пальто и элегантный плащ Вероники. Одеваясь, он бросил взгляд на телефон, где уже светился ответ:       «Ничего страшного, мы тоже не спеша расходимся, встретимся у запасного выхода»       Кивнув самому себе, Лунев глянул на время: у него было еще минут семь. За это время они с Ерохиной покинули филармонию. Извинившись перед женщиной за столь поспешное завершение вечера, Андрей быстро проводил ее до машины, помахал на прощание, а затем уже более быстрым шагом он добрел до своей, где достал рюкзак, который с его внешним видом ну никак не вязался. Но мужчине было пофиг. В нем лежала небольшая камера и кое-что еще. После разговора с Вероникой Лунев понял, что он просто обязано кое-что попробовать этим вечером.       Уже подбегая к месту встречи, Андрей бросил взгляд на часы. Он опоздал на две минуты, но внутри уже все радо от мысли, что он заставил себя ждать и поступил некрасиво. Кажется он никогда так не нервничал, даже перед самой красивой девушкой, что ходила с ним на свидание. Однако, когда Лунев подошел к двери с другой стороны Филармонии, рядом никого не было. Не успел тот подумать, что возможно его не дождались, или он просто себя накручивает, как вдруг дверь отворилась, и из нее спешно вышел Кузяев, столкнувшись носом с Андреем.       — О… Прости.. То есть привет, долго меня ждал? — виновато затараторил Далер, пока глаза его бегали, не зная, куда деться от неловкости.       — Да нет, я сам только пришел, — облегченно вздохнул Андрей. Но он быстро взял себя в руки, что же это такое, не в его характере так волноваться, в самом-то деле, — Не кипишуй, Далерка, я бы тебя и час ждал, даже если б дождь лил, — он рассмеялся, чувствуя, как его немного отпускает. Надо меньше напрягаться.       А вот Далер немного смутился, явно не ожидая такой фамильярности со стороны Андрея. Но с другой стороны, оскорбленным он себя не почувствовал, даже наоборот — веселость его собеседника подняла ему настроение и даже слегка расслабила.       — Я уже местечко присмотрел, — продолжил Андрей, разворачиваясь и ведя за собой пианиста, — Думаю тебе понравится, я там не был, но выглядит вполне себе уютно.       Они бодро зашагали по улице к тому кафе, что нашел Лунев ранее, оно находилось буквально в ста метрах, поэтому много обсудить не успели:       — Надеюсь тебе понравилось, — скромно улыбнулся Далер.       — Шутишь, это было потрясающе! — словно волчок, взвился Андрей, — Для меня эти все ваши ноты такая тьма тьмущая, а вы по ним так играете, что аж дух захватывает… — они остановились у дверей кафе, и мужчина толкнул дверь, пропуская перед Далер, — Давай-ка зайдем, я скажу одну интересную мысль насчет всего этого, мне об этом подруга знакомая сейчас рассказала, думаю ты оценишь!       Они сели в углу у окна, повесив пальто на крючки. Людей было не очень много, но и совсем пусто не было, в общем, уютно и приятно. Тусклый, но в достаточном количестве свет заливал пространство, создавая атмосферу уединенности. Далер переоделся после концерта в спортивную толстовку и джинсы, не в смокинге ведь ему домой было возвращаться. А вот Андрей такой опции не имел, поэтому сейчас он сидел в более строгой одежде. Вместе они выглядели слегка странновато, однако что-что, а это нисколько их не смущало. К ним подошел официант, он дал меню Луневу, а затем обратился к Далеру:       — Вам как обычно?       Улыбнувшись, Кузяев кивнул, и молодой человек развернулся, быстро удаляясь. Недоумевая, Андрей поднял взгляд:       — Как обычно?       — На самом деле я здесь чуть ли не каждый день обедаю, — скромно улыбнулся Далер, — Находится близко, цены не кусаются, и кормят вкусно. Вот они меня и помнят. Прости, наверное надо было сказать.       — Да нет, что ты, — поспешил заверить его Андрей, — Так даже лучше. Не стоит беспокоиться, что тебе тут не понравится. Слушай, раз ты знаешь местное меню, может посоветуешь тогда что-нибудь?       — Да в принципе тут все хорошее… Я бы посоветовал манты, но на одного наверное это слишком много. А так паста здесь вкусная, супы тоже хорошие.       — Может тогда на двоих возьмем? Ну, манты эти? — прищурившись, Лунев наблюдал за Кузяевым. Судя по его лицу, не показалось — это явно было любимое блюдо пианиста.       — Да, можно, — улыбнулся Далер, — Они здесь очень вкусные, почти как домашние.       — Тогда возьмем манты и я себе еще карбонару наверное, — определившись, Андрей подозвал официанта и сделал заказ.       После того, как их вновь оставили лишь в окружении приятной музыки и других посетителей, что впрочем, ничуть не мешали им, Далер спросил:       — Так о чем ты хотел мне рассказать?       — Погоди минутку, — Андрей наклонился к рюкзаку и достал оттуда небольшой фотоаппарат. Увидев вопросительный взгляд собеседника, он поспешил объясниться, — Это… В общем, у меня есть идея, как избавить тебя от скованности на фотографиях. Возможно прозвучит странно, даже немного по-извращенски. Но я хочу попробовать фотографировать тебя, пока мы будем разговаривать. Может под постоянным объективом ты в конце концов привыкаешь к камере, и в следующий раз мы сможем отснять все как надо. Я понимаю, что это неприятно, когда тебя фотографируют постоянно, но…       — Нет-нет, давай попробуем, — вдруг прервал его Далер. Да, он действительно не любил, когда его фотографируют. Еще нелепее это будет выглядеть, когда его начнут снимать в процессе разговора или приема пищи.. Но раз это для общего, так сказать дела, то может так даже лучше. Поможет избавиться от робости, — Я постараюсь.       Андрей замер: он очень боялся, что ему не то что откажут, а сразу назовут чокнутым. Но, как ни странно, он уже проверял этот метод на паре людей, да и в целом применял его при выполнении заказов, поэтому мог с уверенностью сказать, что это работает. Другое дело, что сейчас на кону был не абы кто, а Далер… Тот, чье расположение Лунев терять ни в коем случае не хотел.       — Уверен? — осторожно переспросил мужчина.       — Да, это ведь во мне проблема, — кивнул Кузяев, — Значит надо исправлять меня.       — Это не твоя проблема, большинство людей такие, — возразил Лунев.       — Но ведь моя зажатость влияет на твою работу, так что все нормально. Возможно будет трудно, но я постараюсь.       Получив разрешение, Андрей настроил фотоаппарат и сделал на пробу первые несколько снимков. Вполне было ожидаемо, что вышли они совсем не так, как хотелось бы: Далер сразу задался и опустил взгляд. Но так и должно было быть. В дальнейшем Лунев не собирался заострять внимание на рассматривании получившегося: для этого будет время дома. Сейчас главное сам процесс, результат будет виден при следующей встрече.       — А, так о чем я рассказать-то хотел! — резко выпалил Лунев, опустив камеру, — Вообще я не знаю, с чего начать… Знаешь, за что я люблю фотографии, они могут запечатлеть момент, который никогда не повторится, он такой будет один единственный. Уникальный, и в то же время самый простой, будь то вечерний закат или чей-то портрет. Но при этом есть студийные фотографии для всяких глянцевых журналов, они другие: там куча фотошопа, а от оригинала остается только силуэт. Такие фотографии совсем неживые, я их не люблю, — задумавшись, Андрей вспомнил, что изначально представился как фотограф от журнала, и поспешил быстро объясниться, чтобы не вызвать подозрений, — Именно поэтому я хотел попросить тебя еще несколько раз отсняться, чтобы ты выглядел естественно и по-настоящему. Конечно, я бы мог наложить фильтр, подправить мимику, чтобы ты выглядел более расслабленно, но тогда ты будешь совсем не ты, а фотография будет обманом.       — По-моему, это очень похвальное стремление, — ответил Кузяев, внимательно слушая. Слова Андрея однозначно находили отклик в его сердце, ведь…       — Ведь в музыке то же самое, — увлекшись своей мыслью, Андрей не заметил, как перебил Далера, — Я как-то раньше особо не вникал, но вот не так давно задумался. Может потому что услышал и увидел твою игру, а может… не знаю. Моя знакомая сказала, что симфонические оркестры ее привлекают своей естественностью. В них нет искусственной музыки, которая легко создается сейчас через компьютер. И вот когда она говорила об этом, я тоже задумался. Ведь правда, синтезатор, конечно, вещь крутая, но ее тяжело сравнить с игрой на настоящем инструменте. Не в смысле, что человек, не владеющим академическим инструментом, плохой, просто… не знаю, как это объяснить, — у Лунева не хватало слов описать, что он думал, что чувствовал. Его накрыло сокрушительной волной, накрыло у утянуло в водоворот, из которого не хотелось спасаться, — В общем, к чему я… Естественность, это круто… Но есть еще кое-что, что тоже очень важно — это самоотдача. Вовлеченность в процесс, любовь к тому, что делаешь. Не у всех, к сожалению, выходит так, но когда подобное происходит… это самое красивое, что я когда-либо наблюдал.       Андрей замолк, когда возле их столика появился официант, который принес напитки. Около Андрея оказался стакан с соком, а рядом с Далера появилась бутылочка воды. Продолжить говорить Лунев уже не смог, понимая, что его затянувшийся монолог почти перешел границу, и последующие слова уже могли прозвучать как некое признание, чем отчасти он и являлся. Подняв взгляд на Далера, мужчина обратил внимание на то, что скулы его собеседника слегка порозовели. Или он просто согрелся в теплом помещении?       — Извини, я наверное совсем тебя заболтал? Говорю тут о всякой ерунде, а ты и так устал после концерта, — поспешил как-то разбавить тишину фотограф, как только официант отошел от его столика.       — Н-нет… — ответил Кузяев, — Продолжай, это интересно. Мне нравится, как ты рассуждаешь, для многих музыка это просто музыка, а фотография просто фотография, каких много можно найти в соцсетях. Такой взгляд на вещи весьма… необычен, — на лице расцвела скромная улыбка, — Признаюсь честно, я мало сведущ в искусстве фотографии… Но после твоих слов, я бы очень хотел увидеть твои работы.       — Буду рад показать, — Андрей откинулся на спинку стула, заметно расслабившись. Руки уже более уверенно обхватили корпус камеры и направили объектив, — Вообще я мечтаю открыть свою выставку, думаю, через полгода максимум у меня получится… Со студией проблем нет, с местом проведения кажется тоже пока все складывается. Образы нужны, помимо работы занимаюсь тем, что ищу подходящих людей. Так что, как только открою, то приглашу тебя в числе первых. А пока могу лишь на компьютере как-нибудь показать.       — Звучит заманчиво, — фотоаппарат щелкнул, и Далер заметно поежился: довольно непривычное было ощущение, но раз уж он согласился, то чего теперь отнекиваться. Тем более он и сам хотел, чтобы у Андрея получились хорошие снимки. Особенно после всего, что тот рассказал, — Я только рад посмотреть.       — Тогда, считай, я тебя пригласил на свою будущую выставку, — довольно улыбнулся Лунев, — А еще предлагаю в следующий раз встретиться в подобном местечке, я ноутбук притащу. А если научишь меня паре аккордов, обучу премудростям фотошопа, сможешь выкладывать красивые фото в Инстаграм, — подмигнул Андрей.       — У меня нет Инстаграма, — засмеялся Далер, чувствуя легкое покалывание в пальцах: Лунев обладал прекрасным талантом болтуна, который помогал отвлекаться и не обращать внимания на характерные щелчки, — Но просто узнать, как обрабатывать картинки, я бы хотел. Может хоть это поможет сделать хорошую фотографию на документы.       — Не прокатит, правило фоток на документы номер один: они должны быть ужасны! — выпалил Андрей, заражая своим беспечным смехом и собеседника.       Их теплую беседу вновь прервал официант, принесший блюда, однако это ничуть не помешало им увлеченно продолжить разговор за едой. Они обсуждали свои профессии, особенности, некоторые забавные случаи. Далер посетовал на особо неугомонных посетителей, что пытаются после выступления привлечь внимание флейтисток и скрипачек. Один нерадивый романтик каким-то образом проник к здание и попытался попасть в гримерку к девушкам, но вместо этого ломанулся к Кузяеву. Андрей хохотал до слез.       — Можешь представить его разочарование, когда он увидел меня, — смеялся Далер, — А я уже и переодеться успел, он принял меня за такого же влюбленного дурака и хотел даже на дуэль вызвать!       — Да он наверное в стельку пьян был, или просто от любви башню снесло, — утирал слезы Лунев.       — Мне кажется и то, и то. Даже жалко парня, его как наши увидели, поняли, что не свой и не по приглашению, тут же полицию вызвали.       — Надеюсь, когда я захочу так же пробраться к тебе, ты не позвонишь ментам, — подмигнул Андрей и тут же сделал фотографию внезапно покрасневшего Кузяева.       — Только если предупредишь, — уже несколько тише ответил парень, заедая возникшую неловкость горячими мантами.       — Ну это само собой, — нарочно поев быстрее парня, Лунев теперь орудовал фотоаппаратом, с удовлетворением замечая, что его «терапия» подействовала и Далер стал менее скован. Конечно, до идеала еще далеко и надо будет посмотреть потом повнимательнее, ведь сейчас Андрей снимал, даже не глядя на результат — главное процесс.       Когда все блюда были съедены, счет был оплачен, а время постепенно приближалось от позднего к ночному, оба почувствовали, что пора бы и честь знать — да и кафе не круглосуточное. Извинившись, Далер отошел в туалет, а Андрей, воспользовавшись шансом, стал смотреть, что же получилось с его задумкой. Как он и предполагал, первые фотографии вообще никуда не годились, а последующие, хоть и были лучше, все равно выдавали порой совсем не то, на что надеялся фотограф. Но он не злился и тем более не винил Далера. Это лишь значило, что требуется время. А больше времени — больше встреч с пианистом. Но прогресс уже был на лицо, возможно поспособствовало и то, что они прекрасно провели время. Темы для разговоров не иссякали, а время утекало как сквозь пальцы. Даже обидно, что уже пора было домой.       — Не очень получилось? — раздалось совсем рядом.       Андрей аж подскочил от неожиданности — парень стоял рядом, слегка обеспокоенно глядя на фотографа.       — Да нет… неплохо, с чего ты взял?       — Просто ты так смотрел, словно это совсем не то, что ты ожидал увидеть, — пожал плечами Далер.       — Поверь, ты получился просто прекрасно. Хотя в жизни ты еще лучше, но не о том сейчас, — отметив с довольной улыбкой смущение Кузяева, Андрей ухмыльнулся. Он заметил, что его приятеля легко смутить, и порой он пытался флиртовать на грани фола, чтобы запечатлеть эту эмоцию еще раз, — Но еще несколько таких встреч провести будет самое то, да и думается мне, мы и просто неплохо провели время в компании друг друга.       — Да, мне очень понравилось, — чуть тише обычного кивнул Далер.       — Слушай, вот вспомни, о чем мы начали говорить, когда только пришли, — пока Андрей говорил, пальцы выключали камеру и убирали ее в чехол, который затем был помещен в рюкзак, — Я кое-чего не упомянул. Говоря о естественности фото, я умолчал о самом методе съемок. Ценность фотографии в наше время теряется, ведь помимо фотошопа всегда можно удалить и переделать, если вышло не совсем удачно. А раньше были такие мыльницы, как сфоткал, так и получилось. Закрыл глаза, значит закрыл глаза. Смазал фотку, значит смазал. Они, может и были кошмарного качества, но в разы теплее и приятнее всего того, что я переснял на цифровые модели. Они ловили тот самый момент, будь то что-то хорошее, или не очень.       Андрей достал из другой чехол, раскрыв который, Далер увидел кромку черного блестящего металла. Осторожно освободив прибор, Андрей продемонстрировал старый, винтажного вида Полароид с наполовину стершейся фирменной надписью.       — Вот моя любимая камера из всех, — продолжи мужчина, проверяя наличие карточек и снимая крышку для объектива, — Самая искренняя и самая красивая. Последнюю фотографию на сегодня я хочу сделать именно на нее.       — Может не стоит? — спросил Далер, заметно занервничав? — Карточки ведь недешевые, а я опять все испорчу?       — Мне не жалко совсем, — замотал головой Андрей и поймал в глазок своего собеседника. Ни о каком фокусе речь и не могла идти, — Вот, на мой взгляд, одна из важнейших ценностей фотографии. Момент, который больше никогда не изменишь, не исправишь. Все появляется на бумаге, в одном единственном экземпляре, другого такого уже не будет. То же самое касается и музыки, верно? Запись записью, а то, что вы… что ТЫ играешь, она существует только в данном месте в данный момент. Она поистине уникальна и тем особенна. И ты этим особенен, то , что ты творишь на сцене, как на твою музыку и тебя реагируют… Жаль, что ты этого не можешь видеть со стороны.       Жутко нервничая, Далер отвел взгляд от камеры, понимая, что он все испортит. Его захлестнуло чувство вины, иррациональный страх, несмотря на то, что он Андрею ничего не должен… Но слова мужчины будто по нотам сыграли на его чувствах, натянули до предела, а затем отпустили, оставив лишь резонанс и чувство странной легкости. Он уже не услышал, как старенький Полароид произвел щелчок. Далер поднял взгляд, полный смешанных эмоций, которых он не понимал и пока даже не представлял возможным разобраться:       — Ты правда так считаешь? — он неуверенно посмотрел на белую картонку в руках Андрея. Тот держал ее лицом к себе, поэтому Кузяев не мог увидеть, как на ней проявляются силуэты.       — Да. Если б можно было, я бы устроил качественную запись, чтобы потом ты мог посмотреть и понять, как твоя музыка поселяется и играет в сердцах других людей. Тогда ты бы понял, — сосредоточенно ответил Лунев, всматриваясь в фотографию. Спустя несколько томительных секунд его лицо неожиданно быстро разгладилось, а на губах расползлась веселая, легкая, по-детски глуповатая улыбка.       — Что там? — неуверенно спросил парень.       — Вот, посмотри, — Андрей положил фотографии рядом с собой, и поспешно вытащил уже убранный фотоаппарат. Включив его, он переключил режим на показ и дал его Далеру, — Просто полистай. Посмотри, видишь, как ты скован?       — Я не хочу на это смотреть, — глянув буквально пару фотографий, Далер отвернулся. Ему все еще было не по себе.       — Знаю. Но теперь взгляни на это и сравни, — Андрей протянул карточку Полароида.       С неохотой взяв фотографию, Далер устремил взгляд и сам себя не узнал. На ней был изображен симпатичный юноша лет двадцати трех - двадцати пяти, простой, как пять пальцев. Но только на первый и небрежный взгляд. Чуть присмотревшись, Кузяев ощутил некую внутреннюю энергию, что исходила от картинки. Было в этом необычное, чарующее, в позе ли, в выражении ли лица. Может в легком румянце и слегка потерянном взгляде.       — Теперь понял? — Андрей забрал цифровой фотоаппарат и убрал его, оставив фото у Далера, — Вот это настоящий ты.