Беги

      Иккинг посыпался тяжело. Голова, которая, казалось, раскалывалась от тупой ноющей боли, ни в какую не желала подниматься из уютной вмятины в подушке, а липкая от пота и мучной пыли одежда на неотдохнувшем теле, противно зудящая под потолком одинокая муха и куча роящихся где-то там же вопросов без ответа не способствовали тому, чтобы он, как обычно, пожелал себе доброго утра.       Глаза открывать не хотелось, как и не хотелось вставать и идти на службу. Было ещё рано — час Кобылы¹ или Сокола², — потому что солнце ещё не заглядывало в загаженое насекомыми окно комнаты на третьем этаже, а разливало нежное розовато-золотистое сияние по улицам просыпающегося города. Кстати, а где, собственно, Асвальр и Верная?       С величайшими предосторожностями, дабы ненакроком не сделать резких движений и не ухудшить своё без того плачевное состояние, сотник осмотрел помещение, но не обнаружил ни следов мальчишки, ни его вещей, ни собаки. Зато, привстав на локте, увидел свои сапоги, аккуратно стоявшие у изножья и лежащее рядом с ними оружие. Комната была заперта на крючок изнутри, следовательно, Асвальр ушёл через окно и, судя по всему, возвращаться не намерен. А собака? Что, тоже вылезла через окно? Иккинг представил деловито гуляющую по крышам Нордвига лайку в компании мелкого поганца, улыбнулся и осторожно ощупал здоровенную шишку чуть ниже макушки.       — Йотуны хромые! Не иначе они с Храйком сговорились отправить меня к праотцам! Ауч, больно-то как!       В дверь требовательно постучали. Громко и с чувством послав неурочных визитёров в эротический пеший поход по Йотунхейму, парень тем не менее медленно, со стоном поднялся и открыл. На пороге стояли Грайсены и хозяин харчевни собственной персоной. Маленькие глазки хозяина бегали, а плотно сжатый кулак старательно удерживал в оттопыренном кармане кошель.       — Лэрд, позвольте войти? — вежливо, но с явной ноткой угрозы в голосе спросил старший из охотников.       — Вы ко мне или… — загородил ногой проход Иккинг, радуясь, что хватило ума захватить по пути оружие.       — А вы проницательны, господин сотник. Мы к вашему юному другу. Он здесь?       — Нет, я со вчерашнего вечера его не видел.       «Два дня в столице и уже успел вляпаться в неприятности! Ну Асвальр! Увижу — точно уши откручу!» — У меня были гости, если вы понимаете, о чём я, и мне было не до того, чтобы показывать ему красоты столицы. Мы попрощались около четырех пополудни во дворе сего достойного заведения.       Грайсен-старший, оценив общий помято-довольный вид собеседника, позволил себе понимающую ухмылку: он уже был в курсе того, что сотник вчера изволил удалиться в свой номер в компании двух очаровательных леди, несомненно принадлежащих к гильдии алых камелий. С Хайтой и Хилль они беседовали ещё затемно и девицы, поминутно хихикая и пихаясь локтями, охотно рассказали, что «цыпленочек-Асвальр, милый такой, хорошенький мальчик», по их словам, не остался с ними, застеснялся, и вечер они провели втроём, если не считать бутылки белого сегеремского, что взяли перед тем, как поднялся наверх.       — Так вы позволите войти? — Глейв будто бы ненароком положил ладонь на рукоять кинжала, Борк потянулся за мечом.       — Да пожалуйста.       Отойдя в сторону, сотник сделал приглашающий жест рукой, не убирая, впрочем, саблю.       Охотники, невежливо оттеснив его в сторону медленно, словно боясь напороться на засаду, прошли в комнату, быстро осмотрелись. Переглянувшись, бесцеремонно перетрясли постель мальчишки, заглянули за дверь, под кровати, вывернули содержимое короба, осмотрели подоконник и карниз. Иккинг все это время стоял у порога. Происходящее ему все больше и больше не нравилось.       — Отец, смотри. Вон там, справа, — позвал Глейв, указывая на едва заметный след сапога. — Мы опоздали, он ушёл.       — Где может находиться ваш спутник? — спросил Грайсен-старший.       — Не имею ни малейшего понятия. Ночевать он, как сами видите, не приходил. Что, в конце концов, случилось? Вы же вчера сами подтвердили, что Асвальр — не тот, кто вам нужен.       — Он — долговой раб нашего нанимателя, очень влиятельного человека, — предупреждающее глянув на сына, ответил Борк. — За его голову дают десять золотых солернов. И пять из них, — охотник вытряхнул монеты на мозолистую ладонь, — сию же минуту будут ваши, если вспомните, где может находиться мальчик.       — Укрывательство беглых является преступлением, — напомнил Глейв.       — К сожалению, ничем не могу помочь. Мне пора на службу, долг превыше всего, — спокойно ответил Иккинг. — Лучше отдайте эти монеты досточтимому хозяину харчевни за срочную аренду подвального помещения.       — На что вы намекаете! Да я…да вы…как вы смеете обвинять меня в чём-то! — задохнулся толстяк. — Я буду жаловался!       Хозяин ещё немного покричал, потопал ногами, погрозил и вышел, напоследок со злорадством напомнив, что, раз юный господин, которому было обещано бесплатное проживание и питание, больше не проживает, то данное ему слово не имеет силы и Иккинг может завтра же убираться на все четыре стороны или ежедневно платить вдвое за съём комнаты. Но сотник только отмахнулся: он всё равно собирался перебраться в казармы, так что месть не получилась.       Несколько минут мужчины побуравили друг друга глазами, но взглядом Иккинг уничтожался плохо, а что-то посерьёзнее использовать против королевского стража было чревато. Грайсены ушли, не прощаясь.       Парень с досадой подумал, что их нити ещё не раз пересекутся и, наскоро приведя себя в более-менее приличествующий сотнику королевской стражи по особым поручениям вид, спустился вниз, заказал кружку ледяного пива, и, спросив у хозяина бумагу, перо и чернил, написал и предал с посыльным записку в замок, что приболел и придёт к полудню. Утреннее построение и перекличку могли провести Зортан или десятник Свен.       Холодный, настоянный на травах напиток заметно снизил боль, и Иккинг наконец-то мог поразмыслить над этой ситуацией. Как-никак, с сегодняшнего дня Асвальр числился в его отряде. А вот что было известно о нём? Только то, что он сам рассказал и то, что подтвердил Храйк.       — Итак, есть имение Содрэка Хофферсона и есть некто, кто разорил его в отсутствие ярла, — вслух размышлял Иккинг, потягивая пиво и делая пометки на листе, — Асвальр уезжает оттуда с поручением, на замок нападают, все убиты. Очень вовремя он уехал… Могли ли в имении знать о готовящемся нападении? Мог ли он изначально везти сообщение к королю об этом? «Да» по обоим пунктам. Но почему именно Асвальр? И почему один, без охраны? Уж одного-двух воинов в сопровождение можно было выделить. А может, он — шпион или того хуже — предатель, бегущий от мести Содрэка? Ярл Чернолесья славился своей рассудительностью и мудростью, но в этом случае его просто повесят, предварительно отдав королевским заплечным. Много вопросов, ни одного ответа наверняка, одни предположения. Приказ подписывала Бель, значит, она и король что-то знают. Но к Асхольму просто так с расспросами не подойдешь, а подруга не скажет, если сама не захочет. Но спросить-то можно, верно?       Иккинг мысленно сделал пометку вечером зайти к девушке поговорить и подойти к Хиффернану: нужно было кое-что проверить. Мысли вновь вернулись к произошедшему в замке Содрэка Черного: реакция мальчика, узнавшего о несчастье, была искренней, сотник это видел, как и Грайсены. Но почему сначала они приняли его за беглую рабыню, а теперь говорят совершенно иное? Да, волосы у него длинные, но это не редкость, особенно на Форше, откуда был родом отец Асвальра. Кто же лжет: охотники или мальчик?       Иккинг припомнил развороченное брюхо волка, глубокие шрамы на тонком, но отнюдь не слабом предплечье, уверенную посадку в седле, рассказ Храйка о отчаянной храбрости на охоте, поразительную скорость и меткость при стрельбе из лука… Сотнику встречались женщины, владеющие оружием не хуже мужчин, умеющие обращаться с лошадью. Ни одной из этих леди в голову бы не пришло рисковать жизнью в бою с драургами наравне с опытными воинами, бросаться на спину раненому и оттого - ещё более опасному лосю ради пропитания или спать рядом с посторонним мужчиной, не заручившись его словом и мечом между ним и собой. Даже принцесса, которая умела сносно драться на мечах, носила вместо веера маленький трехзарядный арбалет, а под повязками чулок — отмычки и кинжал, отличалась тягой к экстравагантности на грани безумия, не решилась бы на подобное. Нет, поправил себя Иккинг, Бель бы смогла, если бы этого требовали интересы королевского дома и страны. Но побить сотника на тренировках ей ещё ни разу не удалось. В стиле боя тоже Асвальра чувствовалась хорошая школа. Он знал, что противник сильнее и пользовался этим, сначала изматывая, а потом идя в атаку. Так охотились волки, и старик Хиффернан выбрал верную стратегию обучения для сына. Иккинг и сам так делал, когда был в его возрасте, пока, повзрослев, не смог биться с Храйком хотя бы приблизительно на равных. Но десятник и сейчас брал мастерством и опытом, выходя победителем в половине тренировочных боёв, раз за разом шлифуя ученика. Но, чтобы девушка, да ещё и из тропарей смогла уделать его дважды, пусть и случайно, было из области невероятного. Их просто не учили подобному. Но мысль о том, что Асвальр всё же мог быть отдан отцом неизвестному лэрду в счёт неведомого долга, не давала парню покоя. Но и история мальчишки, за парой-тройкой нестыковок, была вполне себе настоящей. Кто знает, может, он был там в тот день, и леди действительно отправила первого попавшегося с письмом к королю.       О том, что при нападении с большой вероятностью погибла и его нареченная, Иккинг старался не думать. Все, что он помнил об Астрид Хофферсон — громкий детский плач и собственное отвращение, когда ему сказали, что это непонятное кричащее краснолицее существо в кружевных пелёнках — его будущая жена. Девушку было немного жаль, как бывает жаль каждого, чья нить оборвалась до срока, да и только.       Вообще в семь лет мало кто задумывается о том, что, став взрослым, изменится внешне, что придется создавать семью, любить и доверять совершенно чужому человеку, растить и воспитывать собственных детей, как и о том, что нужно будет соблюдать множество правил и законов, нести ответственность не только за себя, но и других людей, а ещё, возможно — лгать, убивать, терпеть неудобства долгого пути, подчас полагаясь только на себя и милость богов…       Иккинг знал не понаслышке, каково это — жить, постоянно оправдывая чаяния и ожидания других людей, боясь подвести и коря себя за малейший промах. Ему не повезло родиться единственным ребенком, да ещё и в семье ярла. До двух лет мальчиком, как и положено, занималась кормилица, которая и дала ему забавное прозвище, много позже ставшее именем, а после Асхольм предложил Стоику забрать Иккинга на воспитание. Дескать, и климат в Срединных землях мягче, и принц будет рад товарищу, и мальчик будет под постоянным присмотром, и пора, наконец, отрываться от юбки. Стоик, скрепя сердце, отпустил сына, пообещав не реже чем раз в полгода навещать его, но часто дела не позволяли ему сдержать слово, так что сын и отец виделись хорошо если раз в год.       Боги, как же он скучал, как хотел домой, к солёному, вечно холодному побережью, где вековые сосны роняют слёзы с высоких скалистых обрывов, где пенные валы год за годом перетирают черные камни в белый песок, где в полосатых и багряных парусах чайкой бьётся пойманный ветер, а солнечное тепло и хорошая погода столь же драгоценны, как и золото! Но посетить Бергберг после отъезда в Нордвиг Иккингу удалось лишь дважды: в восемь и пятнадцать зим.       Матери же парень не знал совершенно. Леди Инга охладела к отпрыску сразу же, едва тот покинул её чрево, предпочтя изящную живопись и словесность возне с младенцем и, посчитав долг перед мужем и страной выполненным, по обоюдному согласию с супругом удалилась в одно из имений поближе к столице, где вела затворнический образ жизни, изредка появляясь на выставках. Чуть позже с высочайшего позволения короля она отправилась в путешествие, из которого не вернулась до сих пор. Её считали погибшей, так как не получили от леди ни одной весточки.       Именно Асхольм и Храйк, каждый по-своему, заменили юноше отца, а Изабель, Заккариан и Дагнарр — столь желанных сестру и братьев. С последним, правда, он был не так дружен, как с близнецами: в характере третьего наследника короны с возрастом всё больше сквозило неприкрытое презрение ко всем, кто был ниже его по происхождению. Может, дело было в том, что его мать, нынешняя королева, была была младшей дочерью князя Ирилии — небольшого, но влиятельного княжества на севере Серкланда, и подобное поведение там было в порядке вещей. С первых дней её величество Альфира попыталась участвовать в управлении государством наравне с мужем, но король ясно дал понять, что задача супруги — заниматься хозяйственными делами дворца и детьми. Склонность к интригам, завистливость, непомерную тягу к роскоши и чувственным наслаждениям Дагнарр впитал с молоком матери, которая души не чаяла в сыне и имела на него огромное влияние. Даже внешне третий наследник престола совершенно не походил на уроженца Хильдмарра: с огненноволосый, как сам Локи, но с непроницаемыми глазами-вишнями на узком смуглом скуластом лице, уже оплывшей от обильных возлияний и прочих излишеств фигурой, и извечной кривой ухмылкой на узких губах. Его можно было бы назвать красивым, если бы не рыхловатое сложение и высокомерие, сквозившее в каждом его слове и жесте. Но при этом принц был храбр, слыл отменным лучником и был популярен у женщин.       Заккариан был его полной противоположностью как внешне, так и по характеру и король с ранних лет готовил старшего сына к управлению государством. Асхольм передал бы ему корону хоть завтра, но недавно женившийся кронпринц и его жена ждали первенца, и Заккариан просил дать ему хотя бы год. Изабель же, обладая живым и пытливым умом, помимо типично женских занятий вроде вышивки и приготовления пищи посещала уроки вместе с братьями, и, всерьез увлекшись естественными науками, к своим двадцати пяти тоже достигла определенных успехов. Девушка с удовольствием работала секретарём и заодно — штатным королевским химиком. Конечно, Изабель могла претендовать на корону только в случае внезапной смерти брата и при условии, что не выйдет замуж за правителя другого государства, но и роль незаменимого советника её вполне устраивала. Асхольм прислушивался к детям и вот уже лет пять они фактически правили триумвиратом, а Дагнарр, как младший, и, что там таить, нелюбимый по причине дипломатического брака сын оставался не у дел. Но, кажется, ему было достаточно того, что он мог пользоваться всеми королевскими привилегиями, не неся при этом никакой ответственности.       Когда кружка опустела, а голова, распираемая вопросами — нет, сотник расплатился, кинув подавальщице несколько серебрушек за стол и кров, забрал с конюшни лошадей и отправился в замок.       — Интересно, он не забрал мерина потому что не собирается уезжать из города, или потому что просто не смог незаметно вывести Тумана? А может, совесть не позволила присвоить конягу? Что-то темнят Грайсены: беглый бы нипочем бы не стал так открыто и нагло соваться в город, да ещё и к королю. Но объявления надо посмотреть и клеймо поискать, мало ли…       Рабов мужского пола в Хильдмарре традиционно клеймили в шею или плечо, женщинам же, чтоб не портить дорогой товар, знак ставили на щиколотке или кисти, причем не калёным железом, а делали татуировку, превращая символ вечной неволи в своеобразное украшение. Иккинг сам видел такую у кормилицы: если не присматриваться, то в переплетении линий Феу угадывалась с трудом. Руки Асвальра были чистые, одно плечо — тоже: сотник видел это, когда перевязывал и зашивал раны от волчьих когтей. Почему-то думалось, что снять сапоги и закатать рукав, чтобы доказать свою невиновность, несложно. По крайней мере, так казалось сотнику до тех пор, пока он не добрался до замка.       Во-первых, его, оказывается, ещё с утра ждал король с важным поручением.       Во-вторых, новостью о ночном происшествии болтливые служанки уже поделились в городе. Вернувшиеся из патруля стражники конечно же рассказали его сотне (между ними было негласное соревнование и такой казус был подчинённым лэрда Бароуса только на руку). Хорошего настроения смешки и подтрунивания от знакомых и сослуживцев понятное дело, Иккингу не добавили.       А в-третьих, ни Хиффернана, ни его кусачей псины нигде не было.