Беги

      Река была неспокойна уже пятый день подряд: порывистый гуляка-ветер и высокие тёмно — синие валы, поочередно чешущие грузную спину то об один, то об другой борт, раскачивали судно, и кормчему с трудом удавалось держать выбранный капитаном курс. Сторрханн все три с половиной недели почти не показывался на палубе, напиваясь вином у себя в каюте и празднуя победу. Там же по его приказу разместили и Марэг, тяжело заболевшую после произошедшего в имении, и одну из женщин в качестве служанки. Остальные — и мужчины, и женщины, всего около сорока человек, те из немногих, что выжили после нападения, сидели в душном трюме по соседству с корабельными крысами, задыхаясь от духоты и вони собственных нечистот из грязного ведра. Кормили их один раз в день какой-то рыбной болтушкой (поили, правда, вдоволь), на верхнюю палубу не выводили (за исключением тех несчастных, которые приглянулись воинам Сторрханна: убивать и калечить ценный товар он под угрозой смерти запретил, но поразвлечься позволял, чем его соратники и пользовались). Впрочем, жертвы почти не сопротивлялись: многие из были ранены и ослабли настолько, что и не помышляли о побеге. Да и куда бежать, если вокруг вода!       Ладья вот уже несколько дней тяжело, но уверенно шла на север, в Островной край, но сегодня кормчий был вынужден повернуть к земле: в трюме из-за сильной качки неожиданно открылась течь. Просмоленная парусина, которой начерно заделали дыру, кое-как сдерживала натиск воды, но как следует залатать её можно было лишь на суше. Продолжать плавание с такой брешью, да ещё и непогоду было самоубийством, о чём кормчий и сообщил Сторрханну, уже развернув ладью к берегу (капитан, узнав о самоуправстве, долго ярился, но всё же дал свое согласие) и через пару часов они пристали. Пленников было решено вывести из трюма и воины глумливо смеялись и оскорбляли недавних противников, тыкая тупыми концами копий и вслух обсуждали прелести той или иной рабыни. Мужчинам оставалось бессильно скрежетать зубами и сжимать кулаки. Пленников сковали за ноги длинной сплошной цепью, чтоб не сбежали и держали под неусыпным надзором в центре лагеря. Хотя с дисциплиной в отряде Сторрханна, состоящего в основном из наемников, признающих не авторитет хозяина, а лишь звонкую монету, и были проблемы, тем не менее дежурные около сменялись каждые четыре часа и пить им на посту Кромак запретил.       Марег Сторрханн вынес лично на руках, разместив в своем шатре. Ту ночь он запомнил надолго. Вопреки обещанию Кромак не позволил никому из своих людей прикоснуться к ней, сказав, что с них и деревенских девок будет достаточно, но, не в силах сдержать одолевающее его самого желание, грубо взял её там же, на глазах у всех, надеясь унизить ещё больше, но и это не принесло ему удовлетворения. Обычно женщины, которых он брал силой, кричали, пытались как-то отбиться или убежать, все без исключения плакали и молили о милости, валяясь в ногах, чем доставляли ему немалое удовольствие. Видеть страх и беспомощность в глазах, подчинить себе, ломая волю, почувствовать, как бьётся и дрожит в бессильном отчаянии и брезгливости нежное тело под руками, как оно стыдливо и ненавидяще изгибается в судорогах страсти — вот то, чего жаждал он, разрывая на ней платье и предоставляя жадным взорам воинов смотреть на неё тело. Но Марег не надо было даже держать: она словно умерла в тот миг, когда он перемазанными в чужой свежей крови руками притронулся к ней — настолько безвольной и безучастной она была. У Кромка вместо торжества обладания столь желанным трофеем после соития осталось гадливое впечатление, что под ним ещё теплый, и оттого-мягко-поддатливый труп, а не живая женщина из плоти и крови. Ни стона, ни крика, ни сопротивления, лишь устремлённый в никуда пустой бессмысленный взгляд и плотно сжатые губы. В какой-то момент она просто потеряла сознание и в этом состоянии находилась почти всё время плавания. Горячечный румянец пылал на белом бескровном лице, тело отказывалось принимать даже воду, некогда роскошные золотые волосы пришлось обрезать, чтобы они не свалялись окончательно. Марег тихо и по собственной воле умирала с лёгкой презрительной улыбкой на белых губах, словно и сейчас насмехаясь над ним, опороченная, но гордая и несломленная. Истинная «Ледяная леди», как называли её в Чернолесье, до конца оставшаяся верной своему мужу. Триумф осущественной мести уже не казался Сторрханну таким сладким. В своих мечтах он надеялся каждую ночь обладать ею, ломая её волю и подчиняя себе, наслаждаясь ненавистью, а потом продать на первом же торжище в Саркленде за бесценок в портовый бордель, а теперь… Мужчина лелеял надежду, что наемники, привлеченные высокой наградой рано или поздно найдут беглянку Астрид и тогда уж он в полной мере сможет отомстить за свое унижение! Если девчонка была хоть вполовину характера похожа на мать, то укрощать её будет интересно.       Вынужденная остановка смешала все планы. Часть команды, вытащив ладьи на берег, занялась ремонтом, ещё часть ушла в ближайший лесок за зверьем, а остальные либо занялись оружием, либо шатались без дела.       — Где мы находимся, можешь показать на карте? — спросил Кромак вечером у кормчего. Они не таились: палатки и костры стояли почти у самой воды, запах дыма, немудрящего походного варева и ядреного хмеля далеко вокруг разносил ветер, как и звуки разговоров и взрывы громового хохота. Блики пламени, причудливо изгибаясь, дробились и множились в волнах: казалось, что горит сама река, корчась в муках.       — Вот тут. — Хрольв уверенно ткнул пальцем в пергамент.       — Земли Йоргенсона на границе рядом с Йоршгаром?! А что, если Содрэк прознал и выслал погоню?       — Кто б ему рассказал? Разве только вороны, — усмехнулся кормчий. — Брось, мы идём на веслах и против течения, а Артари и летом-то не особо гостеприимна. Заделаем течь, отдохнём и наверстаем упущенное в Ледяном. И к тому же он, если бы уже и узнал, наверняка пойдет вниз по реке. Староста Ширрса, думаю, поверил в тот спектакль, что мы устроили и направит старого лиса по ложному следу. А уж меж тысяч островов и айсбергов в Призрачном море нас никто никогда не найдет.       — У меня дурное предчувствие, — огрызнулся Кромак. — Надо побыстрее убираться отсюда.       — Надо оставить Марег здесь, всё равно умрёт, и прибыли ты за неё не получишь. А такая покойница на корабле — дурная примета. Среди наших и так поговаривают, что она ведьма и накличет на нас беду.       — Нет.       — Тебе мало? — Хрольв кивнул на пленников. — Бери любую. Все бабы в койке одинаковы, дружище, а от этой никакой пользы, окромя вреда не будет, вот увидишь.       — Хорошо. Если до конца стоянки не очнётся, сам прирежешь её, обещаю.       Хрольв кивнул и, не оборачиваясь, ленивым жестом подозвал одного из дозорных:       — Эй, как тебя там! Приведи-ка мне во-о-н ту малышку с чёрными косами! Как это я раньше её не видел?!       –Эту? — воин указал на чумазую девчушку лет пятнадцати со спутанными темно-русыми волосами и отпечатками чужих рук на тонких предплечьях, что жалась к остальным. Чёрные погасшие глаза, разодранное платье, ссадина на щеке, красные пятна на шее…       — Да-да, вот эту!       Скрипнул ключ и цепь упала с босой ободранной щиколотки. Воин, схватив выбранную кормчим игрушку за локоть и сильно толкнул вперёд, принуждая идти пред собой. Девушка, как стояла, так и упала лицом навзничь, даже не попытавшись устоять на ногах. Лохмотья некогда красного платья взвились вверх, обнажив крепкие стройные ножки и округлые бедра со следами высохшей крови. Хрольв довольно осклабился: ночь будет жаркой.       — Вставай, падаль, не заставляй господина ждать! — крикнул воин, пиная рабыню в бок. — Приучайся к покорности!       Тело, безвольно дернувшись, осталось лежать на мёрзлой земле: сил на то, чтобы подняться и добровольно идти за своим мучителем известно зачем, у неё не было. Уже не было.       — Не порть товар, щенок! — неожиданно рявкнул Сторрханн, раздосадованный простоем. — Если хоть один пленник сдохнет, ни медяка у меня не получишь! Это всех касается!       — Да, лэрд! Но она… — начал оправдываться воин.       — Молод ты ещё, — осадил его кормчий. — Разве так можно обращаться с этакой драгоценностью?! Этот цветочек, если её отмыть и убрать лишнее, — Хрольв, приблизившись, перевернул и поднял рабыню, бережно обтер её лицо и деловито ощупал упругие груди, затем, открыв рот, осмотрел зубы. Девушка даже не дернулась. — будет стоить не менее пятисот солернов, если не больше. Отведи её ко мне. Девственницей она стоила бы и того больше, но вы же уже её попробовали, так?       Воин кивнул.       — Теперь мой черед. Столь юная и прелестная наложница, хорошо обученная искусству любви, тоже будет стоить немало. Я сам обучу её и, кто знает, может, оставлю себе как часть законной добычи.       –Ты уже получил свою часть, — сварливо заметил Кромак.       — Тогда и корабль через льды поведёшь сам, или кто-нибудь из этих молодчиков, что бросят тебя, едва почуят куш побольше. Я же служу тебе десять лет и никогда не брал добычи более, чем ты давал мне.       — Да забирай, не жалко!       — Благодарю за щедрость, лэрд, — криво улыбнулся Хрольв. — Через десятицу будем в Призрачном море, а там и до Ледяного океана недалече. А ещё через четыре месяца, если после твоих псов от товара что-то останется, вырученная прибыль покроет эту незначительную потерю.       — Мне плевать. Я хотел отомстить и сделал это.       — Месть насколько затуманила твой рассудок, что ты теряешь хватку. Послушай совета: прикажи им не трогать больше женщин и залечи увечья у мужчин. Пока стоим, пусть отмоются, дай им одежду и хорошо корми, иначе они перемрут, как мухи, в дороге.       — Мне плевать на эту сдыхоть, — со злостью повторил Кромак. — Денег у меня и так довольно! Мне нужна дочь Содрека, Астрид! От Грайсенов ещё нет известий?       — Найдут, никуда она от них не денется. Глейв ещё ни разу не сбился со следа, у него нюх, как у гончей, — хмыкнул Хрольв, звонко шлепнув добычу по заду и притягивая к себе. — Пойдем, сладкая. Теперь я — твой хозяин.       — Да, господин.       — Умная девочка. Как тебя зовут?       — Магда, лэрд. Магда Йормас.       

***

      Саднила разбитая около виска голова. В пересохшем рту, как яблоко в пасти жареного поросёнка, торчала пропахшая рыбой и прогорклым маслом грязная скомканная тряпка, руки туго связаны за спиной, ноги скованы короткой цепью и ещё одной соединены с глухим кольцом на шее. В таких кандалах перевозили самых опасных преступников или непокорных рабов, и в них не то что бежать — ходить было проблематично, потому что приходилось сгибаться в три погибели, не видя ничего, кроме пальцев своих ног. Девушка с трудом разлепила глаза и, насколько позволял широкий ошейник и головная боль, осмотрелась. Тёмный не то подвал, не то склад: холодные каменные стены, низкий, из грубо обтесанных досок, потолок, полосы лунного света на полу. Вдоль стен — бочки, ящики, свёртки. Остро и кисло пахнет солониной и копченостями. Под потолком было прорублено узкое — только-только кошке и пролезть — продолговатое зарешеченное окошко, в котором виднелся крошечный кусочек звёздного неба. Обшитая металлом толстенная дубовая дверь наводила на мысли о таране или, на худой конец, костре. На улице, судя по тоскливому собачьему разноголосью и пьяным песням, недавно перевалило за полночь. Астрид с трудом, извиваясь и кряхтя, переползла с ледяного пола на один из смутно виднеющихся вокруг ящиков.       «Не дождетесь, сволочи! Помирать буду здоровой!» — Пожевала мерзкую тряпку, попытавшись вытолкнуть её языком. Не получилось. Изловчившись, девушка зажала выступающий краешек ткани между коленками и осторожно вытащила. Дышать сразу стало легче, в голове прояснилось. Попить бы ещё, но что есть, то есть…       «Итак, что мы имеем? Подвал с невышибаемой дверью — раз, руки-ноги связаны — два, оружия нет — три, помощи ждать неоткуда — четыре, голова разбита — пять. До утра Грайсены за мной вряд ли придут, поэтому надо выбираться по возможности тихо, быстро и незаметно».       Астрид, прислушавшись и не услышав ничего, кроме мышиного шороха в углу (мышей, в отличие от крыс, она не боялась и поспешно уверила себя, что шуршат именно мыши), попыхтев и, кажется, вывихнув себе плечевые суставы, просунула ноги сквозь связанные руки, отстраненно подумав, что у Хофера на занятиях, несмотря на далеко не щуплую комплекцию, этот фокус получался быстрее и легче, потом с надеждой наклонилась к сапогу.       «Как я и думала. Вроде опытные охотники и на тебе — такое упущение! Но мне это на руку». Аккуратно, понимая, что, если уронит, то не поднимет и звон привлечёт внимание возможных охранников, схватила зубами край рукояти метательного ножа, обмотанного кожей и предусмотрительно спрятанного за голенищем, примерилась, перехватила поудобней, вытащила и стала пилить верёвки. Челюсти от напряжения тут же свело, нож так и норовил выскользнуть, но Астрид, как только чувстствовала, что начинает уставать, зажимала лезвие между ладонями, отплевывалась, отдыхала и продолжала пилить. Был ещё вариант — перегрызть путы, но зачем брать в рот всякую гадость, если есть выбор? По её подсчётам, ей понадобилось около часа, когда веревки мягко расползлись под лезвием и удалось частично освободиться. Девушка растёрла затекшие запястья, вытерла вспотевший, несмотря на холод, царивший в подвале, лоб, оторвала рукав рубахи, наскоро перевязав ещё кровившую рану, и, неловко вывернув шею вбок, стала осматриваться, ища что-нибудь длинное и очень прочное. Висящие невысоко на стене толстые крючья с окороками, колбасами и шматами сала показались подходящими. Ещё часа два девушка потратила, взбираясь на ящики и ножом разгибая петлю, держащую облюбованный ею крюк. Подкопченная свиная нога с глухим «Шмяк» плюхнулась на пол и Астрид в ужасе замерла, ожидая скрипа, но, видимо, охотники в вопросе караула полностью доверились камню, дереву и железу. Расшатав и таки выдернув крюк, девушка с его помощью, работая, как рычагом, разжала одно из звеньев и наконец-то выпрямилась, потом таким же образом избавилась от цепей на ногах полностью. С шеей было труднее, там нужен был ключ или отмычка и Астрид просто обмотала оставшийся кусок цепи вокруг тела, чтобы не звякал, как вдруг услышала тихое шкрябанье за стеной, выходящей на улицу, потом — едва слышный скулеж и прислушалась. Звук голоса животного был очень знакомым.       — Верная! — обрадовалась девушка. — Живая! Слава Тору!       Собака коротко тявкнула, подтвердив догадку и продолжила царапать камень с удвоенной энергией. В голове Астрид тут же созрел отчаянный план. Оторвав второй рукав и перевязав уже им голову, перепачканный в крови выкинула в окно и приказала: — Отнеси Иккингу и приведи его сюда. Давай, девочка, иди!       Девушка слабо надеялась на то, что это сработает, но Верная была на редкость умной и преданной псиной и попробовать с её помощью позвать на помощь однозначно стоило. Но, как говорится, на Тора надейся, а сам не плошай (девушка сильно сомневалась, что Верной, даже доберись она до постоялого двора, даже найди она Иккинга, вряд ли удастся вытащить подвыпившего парня, занятого двумя красотками сразу, ночью на улицу неизвестно зачем), Астрид, отрезав и сжевав кусок окорока (всё равно мыши погрызут, так не пропадать же добру), подошла к двери, ощупала её, толкнула. С обратной стороны неподкупно брякнул навесной замок.       — Бесполезно, — вздохнула пленница, — не открыть. И что теперь делать? Ждать, пока эти придут за мной и, когда откроют, попробовать бежать? Ещё раз осмотрела дверь и задумалась.       «Так — так… Дверь открывается наружу… Ну допустим, если попаду в глаз или в шею, получится убрать первого вошедшего, а от второго отбиваться чем, этой железякой? Нет, это на крайний случай, надо придумать что — нибудь получше… Ага, а вот тут петля разболталась, еле держится… А если поддеть…»       Из нижней петли после длительного и мысленно нецензурного процесса были аккуратно извлечены штыри, держащие её в стене и дверь немного провисла, сдвинувшись набок. Астрид осторожно выглянула в образовавшуюся широкую щель и увидела короткий коридор с вырубленными наверх ступеньками и ещё одну дверь — близняшку первой. М-да, прямо знаменитый Йоргашский бастион, что вот уже триста лет стоит в Орлином ущелье на границе между Хильдмарром и Трайсаррой. Он охраняется получше королевских покоев и казны — не войдешь не выйдешь. Ну да ладно, и не такие крепости брали, главное — не отчаиваться и шевелиться и девушка, пыхтя и ежеминутно поминая недобрым словом добросовестность плотников и кузнецов, которые приложили руку к созданию подвальной двери, принялась орудовать крюком, выдвигая и расшатывая теперь уже в верхней петле соединяющие её штыри. В окошко перестал светить месяц, тени спрятались под ящиками, повеяло сыростью и свежестью. Ас устала и поняла, что скоро рассвет, а проклятая дверь не сдвинулась ни на палец. Страшно хотелось пить и чего-нибудь горячего, низ живота неприятно тянуло, напоминая о том, что скоро лунные дни. И, всё же решив вернуться к первоначальному плану, она стала, насколько это было возможно, готовиться к встрече. Остаток ночи Астрид потратила, чтобы извлечь из ситуации всю возможную выгоду в предстоящем бою и когда за дверью раздались шаркающие неуверенные шаги и негромкие, показавшиеся смутно знакомыми голоса, девушка уже немного отдохнула и была готова готова дать отпор хоть Грайсенам, хоть Сторрханну, хоть самому йотуну, с отчаянной решимостью решив максимально дорого продать свою жизнь в случае поражения. Затаившись на башне из ящиков справа от входа, она увидела темноволосую макушку одного из охотников, на которую тут же опустился тяжёлый куль с мукой. Вошедший пошатнулся, охнул, тихо осел на пол и Астрид с удивлением увидела вместо Глейва сотника. Вслед за ним в подвал вошёл никто иной, как хозяин харчевни и принялся извиняться, уверяя, что никакого отношения к случившемуся не имеет. Астрид отстраненно слушала его велеречивые извинения и, не веря им ни на медяк (всё-таки человек — не мошка какая-нибудь и незаметно пронести бесчувственное тело мимо стойки и открыть двери, ещё и не имея ключа, невозможно. Кто-то из работников постоялого двора точно помогал Грайсенам если не за совесть, то за вознаграждение) махнув рукой (мужчина аж затрясся, увидев выскользнувшую из-за ворота печатку) и пуще прежнего залился соловьем, пообещав, что, если «этот маленький неприятный инцедент» останется между ними, то юный господин может жить и столоваться у него бесплатно до конца месяца. Астрид, обдумав его слова, приняла предложение с условием, что это же распространилось и на её друга, который должен приехать со дня на день. Хозяин тут же согласился, включив в список заодно и Иккинга, и «милую собачку», помог поднять юношу наверх. В комнате с радостным лаем её встретила гордая собой Верная, удостоившаяся заслуженной похвалы и, чуть позже — куриной ножки. Устроив парня на кровати и убедившись, что тот оглушен и ещё нескоро придёт в себя, девушка стащила с него сапоги и по уже заведенной традиции окликнула служанку, попросив ведро горячей воды, полотенце, таз и еды. На её кровати очень кстати лежала аккуратная стопка выглаженных чистых вещей и Астрид, то и дело поглядывая на парня, быстро умылась, ещё быстрее переоделась и стала собираться. Свистнув собаку, ещё раз глянула на Иккинга, с неожиданной теплотой подумав, что, раз он все-таки пришёл, чтобы помочь ей, то, значит ли это, что дружба для сотника выше личных интересов, да ещё таких таких хорошеньких, как Хайта и Хилль?       «Что ж, надеюсь, я не ошиблась в тебе».       Идти по скользкому от росы парапету и такой же черепице было сумасшествием, но ещё большим сумасшествием было бы считать, что Грайсены позволят ей так просто уйти и оставят попытки её поймать. Теперь в Нордвиге было только одно место, где она могла бы чувствовать себя в безопасности — казармы, в которых квартировались стражи и Астрид решила безотлагательно направиться именно туда и потом уже решать, что делать с этой угрозой. А делать что-то надо было, и срочно.