Держи меня за руку

— О, Иккинг! Ты вернулся! Стоик, на радостях обняв сына так, что у парня привычно затрещали ребра и тот едва мог вдохнуть, уселся за стол и устремил сосредоточенный нетерпеливый взгляд на юношу. — Ну, рассказывай. Как все прошло? Ты подписал договор? Иккинг улыбнулся:  — Да, племя Берсерков теперь официально наш военный и торговый союзник. Это была чистая формальность, отец. — В прошлый раз, если ты не помнишь, эта недовыполненная формальность вылилась в несколько лет постоянных стычек. Олуху нужен мир. Даже викинги устают воевать. — С тех пор утекло много воды. Дагур изменился или, по крайней мере, очень хочет измениться и Хедер помогает ему в этом. Он на самом деле стал мне другом и теперь на нашей стороне сражается против охотников. Видел бы ты, как лихо он обращается со своим Триплетом! — Просто дракон подобрался под стать хозяину, такой же сумасшедший и безбашенный. —проворчал Стоик. — Дай-ка мне договор, я уберу его в надежное место.  — Да-да, конечно… Вот, держи. Бережно вынув из сумки драгоценный свиток, парень протянул его отцу. Стоик развернул его и, бегло пробежавшись глазами по рунам, убрал в сундук. — Ну, я пойду. — зевнув и потянувшись, протянул Иккинг, направляясь к двери.  — Куда, если не секрет? В кузницу? Или сначала проведаешь Астрид? — остановил его отец. Вспыхнувшие румянцем щеки юноши подтвердили правильность догадки. — Иккинг, ты же знаешь… — Знаю. Она моя невеста, без пяти минут жена и я люблю её, люблю по–настоящему. Так почему я не могу увидеть свою нареченную после долгой разлуки? — Я этого не говорил. Вам нельзя спать вместе, а все остальное — пожалуйста. Мне остается только надеяться, — вождь испытующе посмотрел на сына — что вы не перешли черту и Астрид еще девушка, как и должно быть. Ведь так, Иккинг? — Я пойду. Если что — ты знаешь, где меня искать. — не выдержав и все-таки отведя взгляд в сторону, негромко ответил парень и, дав дракону знак остаться, выскользнул за дверь, на своих полутора направившись к дому Хофферсонов. Он не торопился, радуясь возможности размять ноги: летать, конечно, здорово, но почти сутки в небе утомят даже самого выносливого всадника. Редкий даже летом для северных широт теплый ветерок слегка трепал каштановые пряди, обещая раннюю и дружную весну в этом году. Сейчас же, шагая по коричневому месиву, в которое превратился мартовский снег, смешанный с грязью тяжелыми ботинками и лапами, юноша с гордостью осматривал остров, заметно преобразившийся за последние годы. Насесты и кормушки, противопожарные вышки, пестрые разнообразные драконы, деловито и безбоязненно снующие вокруг… Все это стало возможным благодаря — вот парадокс! — его слабости. Много позже Иккинг, размышляя над тем, почему не убил тогда, пришел к выводу, что не иначе как сам Один отвел его руку, вложив в голову неожиданную мысль о том, что Ночная Фурия осознанно боится смерти. С тех пор Иккинг не раз обагрял свой клинок кровью противников, но убийство все также оставалось для него крайней мерой. Сейчас же, машинально отвечая на приветствия, он думал о словах отца, о том, что своим предположением тот попал не в бровь, а в глаз. Юноша вздохнул и ускорил шаг. Лгать не хотелось и именно поэтому он сбежал, не ответив на вопрос. Громгильда встретила гостя негромким урчанием из-под навеса. «Значит, Астрид дома.» — улыбнулся юноша. Он успел соскучиться по своей воительнице. Да, Астрид была его. Его любимой, его невестой и, с недавнего времени — его женщиной. Тихо, стараясь не стучать протезом, парень поднялся на второй этаж… и застыл перед комнатой девушки, не веря своим ушам. — Сморк… М-м-м! — стонала Хофферсон, бесстыдно заявляя всему Олуху о своём наслаждении. Иккингу стало жарко, кровь прилила к лицу. Гнев, словно волна, накрыл его с головой, лишая способности здраво мыслить. Рука потянулась к двери и остановилась. Он не хотел верить, не хотел это видеть. Едва переставляя налившиеся свинцом ноги, Иккинг отошёл к стене и прислонился к ней спиной, не в силах уйти. Он так и стоял, закрыв глаза и чувствуя отвратительную сопричастность к происходящему за дверью. Боги, как больно, как мерзко и грязно! Астрид, его безупречная, идеальная Астрид изменила ему! И с кем! С Йоргенсоном! А ведь утром перед отлетом она стонала в его объятьях, задыхаясь от страсти, извивалась в его руках, умоляя закончить сладкую пытку и его имя — рвано, на выдохе — звучало из ее губ между бесчисленными поцелуями. Иккинг чувствует, как слева в груди, там, где сердце, становится пусто и холодно. Он заставляет себя оторваться от стены и, ссутулившись, уходит, бросив на пол уже бесполезный подарок — нитку жемчуга. Розоватые бусины, гулко стуча, запрыгали по ступеням в такт его удаляющимся шагам.