Влип

Прилежно переписываю строки кода с доски. Чуть выше — экран с открытым слайдом презентации. Да, все лекции Шевцов щедро сбросил ещё в начале семестра, вот только препод никогда не ограничивается простым пересказом: объясняя, он порой перестаёт себя контролировать, хватает маркер и начинает бешено строчить. Шевцов говорит и пишет, пишет и жарко объясняет, почему алгоритм на слайде порой не срабатывает. Практик, на всю голову повёрнутый, сверставший не одну сотню сайтов, Владислав Леонидович всего себя делу отдаёт. Очень заряженный человек. После таких перформансов вся доска в его корявках. Кто-то просто фотографирует, а кто-то, как я, предпочитает записывать. Ну, так память лучше срабатывает. Если сам запишу, то точно запомню. Поднимаю глаза на доску и, порывом, на Шевцова. Тут же дёргается, резво к окну отворачивается. Как будто нет ничего интереснее серого неба и мелкого ноябрьского дождя. Опять пялился. Бесит. Кривится вдруг, трясёт головой, явно лишние мысли прогоняя, а потом хватает карандаш и принимается что-то строчить в своих конспектах прямо поверх старых записей. Уже через минуту забывается настолько, что засовывает кончик ни в чём не повинного карандаша в рот и начинает жевать. Не покусывать даже, а пихать за щёку, оттягивая. Слюнявя. Смотреть противно. Возвращаюсь к коду, пытаясь вспомнить, что тут к чему. На кой чёрт будущим дизайнерам вёрстка? Вот только минимум половина потока рассчитывает после учёбы податься в веб, сайты рисовать. Может, я тоже подамся. Как пойдёт. Спину вдруг мурашками сводит. Медленно перевожу взгляд. Так и есть. Опять пялится. Где-то в мыслях витает, так, что не сразу замечает мой ответный. Смотрит, не разрывая контакта, и постепенно красными пятнами идёт: жаркие отметины неровно на шее и скулах проступают. И как же бесит! Он же горбится, стаскивает очки в тонкой оправе, отчего сразу теряет концентрацию и заметно расслабляется. Становится чуть сонным и мутно оглядывает студентов. В аудитории — мерный гул, до конца пары не больше пяти минут, все на старте. А Шевцов растирает горящие щёки, а потом и вовсе прячет лоб и глаза за сложенными козырьком ладонями. Грёбаный цирк. И ладно, будь я девчонкой. Так нет же. Этот трепетный педик с самого начала семестра положил глаз на вполне обычного гетеросексуального парня. На меня. Я бы и не заметил, если бы Миха однажды не ляпнул: — Слышь, Денис, чего это Шевцов на тебя зыркает? Ты ему, случаем, нигде дорогу не перешёл? Смешно, я ведь и вправду заволновался: в начале семестра на веб откровенно забил. А улыбчивый Владислав Леонидович всем нравился, и не хотелось становиться белой вороной. Молодой, под тридцатник, он ни разу не походил на учителя. Вместо деловых костюмов таскал дурацкие футболки с принтами. И клетчатые рубашки поверх, которые с майками порой вообще не гармонировали. Особо чувствительные просто не смогли выносить такого издевательства над их художественным вкусом, и в итоге препода отчитали чуть ли не всем потоком. Рубашки тут же сменились красивым синим кардиганом. Так Шевцов из типичного программиста превратился в типичного ботаника. На самом деле ему следовало быть строже со студентами. Потакание подобной фамильярности привело к тому, что многие не воспринимали его предмет всерьёз. И это Шевцова уже огорчало. Так вот. После замечания Михи я начал впахивать. А потом втянулся. Вот только Владислав Леонидович зыркать не перестал. — Не, Дёня, кажись, тут дело в другом, — поставил диагноз внимательный Миха. — Он так смотрит… С открытым ртом. Слюной исходит. Михе не нужно было доказывать, что я не из этих, не из сладких. А вот Шевцов… перегибал. В какой-то момент я сам испытал ужасное чувство дежавю. Случались в моей жизни подобные взгляды. Классе в восьмом. Одноклассница пялилась. Вот ровно так же посматривала украдкой, краснела и лепетала что-то несвязное, когда обращалась ко мне. Потом она стала красить глаза. Потом мы начали встречаться. Вот только щенячий взгляд взрослого мужика — это совсем другое. Ещё и Миха не переставал издеваться: — Слышь, Дёня, он ведь работает ещё и в агентстве, сайты верстает. Нормально, думаю, зарабатывает. Хотя катается, как студент, на метро… Дёня, лови момент! Будет кому краски оплачивать! У тебя «Лазурь» ещё осталась? У меня «Лазурь» закончилась, дай! Порой я забываю, что Миха на самом деле не злой. У Михи пограничное расстройство, которое лишает его способности сочувствовать. И талант на грани синдрома саванта, из-за которого его живопись фотографически точна.

***

Трудно, когда денег нет и не у кого попросить. Я завидую многим одногруппникам, которых до сих пор содержат родители. Счастливчики. Вот мой отец два года с родным сыном не разговаривает. По причине того, что вместо армии я пошёл заниматься «бумагомарательством». С живописью у меня нелады. В этом семестре нужно сдать тучу работ. Преподы требуют какой-то особой чувственности, которой я вообще не улавливаю. В табеле сплошные «удовлетворительно». То ли дело — керамика. Сразу понятно: красиво или нет. Всегда любил лепить. Глина — моя отдушина. Поэтому этим летом скооперировались с парочкой ребят и нашли себе мастерскую, планируя начать делать крутую посуду и зарабатывать на этом. Вот только когда за месяц не продаётся ни одно из твоих изделий, впору бить тревогу. Когда едва хватает средств на оплату аренды, мысли — только об этом. И совсем не об очередной лабораторной по вебу. Пишем по шаблону страницу какого-то каталога. Лабораторная кажется сущей ерундой. А пристальное внимание со стороны преподавателя — не кажется. Сидим за компьютерами, а я спиной чувствую, что снова смотрит. Раздражает. Без особых усилий представляю, какое у него сейчас лицо. Застывшее, наверняка с налётом той самой грусти, меланхолии, которая не чужда всем безнадёжно влюблённым. Впервые думаю об этом, как о влюблённости. Впервые в мыслях пробую именно это слово. Строки кода перед глазами словно разбегаются. Ведёт тут же. Не хочу. Мне не нужно это тихое страдание за спиной. Бесит. Бесит! Завожусь так, что возвращаюсь в начало файла, луплю ошибку и, убедившись, что все картинки бездарно разъехались, оборачиваюсь и взмахиваю рукой: — Помогите, пожалуйста! Дёргается, возвращаясь в реальность, и спустя несколько секунд кивает. И прежде чем зацепит лишний стул, подскакиваю, предлагая свой. — Не понимаю, всё должно было работать, я код дважды пересмотрел, — тараторю, имитируя обеспокоенность. — Я использовал «флоты», чтоб вправо, и «маржины», но всё равно разместить по три не выходит... Шевцов же буравит взглядом седушку, наверняка, ещё тёплую, а потом медленно опускается. Рука, которой вцепился в парту, напряжена. Чуть пододвигается ближе к столу, и я уверен, что не слышит и половины из того, что говорю. Не слушает, сжав губы и едва дыша. И все эти дурацкие реакции выводят меня из себя. Делает вид, что всматривается в код, а у самого ладонь, которой прихватил мышку, мелко дрожит. — Смотрите, — грубовато отпихиваю холодные пальцы и сам выкручиваю документ на начало. Боковым вижу, как дёргается кадык. И хочется сделать что-нибудь более провокационное. Чтобы добить уже наверняка. Чтобы перестал делать вид, что ничего не происходит, и признался уже. Чтобы дал повод ответить. — Вы за основу взяли прошлую лабораторную? — вежливо интересуется, наконец, переключившись на работу. А у самого голос ощутимо тоньше. Выше. — Ага. — Проблема в переменных. Вы скопировали, а нужно было, — встряхивается и продолжает уже увереннее, — нужно было головой думать. Смотрите, здесь шаг не выставлен, а для этой сетки… Монитор отсвечивает, из-за бликов не видно строчку. Пододвигаюсь ближе, касаясь плечом, и он давится. Буквально захлёбывается словами и замолкает. В глазах — паника, рот чуть приоткрыт, и кажется даже, могу расслышать, как колотится чужое сердце. Вот прямо так, на расстоянии, чувствую, как сбивается ритм. — Простите. — Не поражение даже, а полная капитуляция. Потому как рывком поднимается и выходит из кабинета. Быстро, неловко споткнувшись о порожек и после ещё и нервно хлопнув дверью. Оставляя меня тупить в одиночестве. В ответ лишь пара удивлённых взглядов. Те пять человек, что дошли сегодня до аудитории, слишком увлечены, чтобы реагировать на странный уход преподавателя. Больше минуты пытаюсь справиться с сомнениями и, набираясь храбрости, выхожу следом. Стоит у окна в противоположном конце коридора. Но завидев меня, тут же скрывается за углом. Убегает, как ребёнок, а я знаю, куда он направится. В том пятачке лишь пара аудиторий, выход на лестницу и туалеты. Упрямо тащусь следом. Ни разу в жизни не чувствовал себя большим кретином. Конечно же нахожу возле умывальников. Плещет холодной водой в лицо, отложив очки. Без очков совсем другой. Растерянный больше обычного. Замечает меня и каменеет. — С вами всё в порядке? — осторожно спрашиваю, чтобы разрядить обстановку. — Вы так резко убежали. Живот прихватило? — Нет, — качает головой, и с подбородка падает пара капель. — Нужна помощь? — Нет. И я благодарен за этот отказ. Почему-то запоздало в голову лезут всякие мысли. Не нужно выказывать ему особое внимание. Не нужно оставаться с ним наедине. Даже в туалете. Особенно в туалете. Чёрт. — Денис, вернитесь в аудиторию, — мямлит. — Подумайте над переменными. — И улыбается вдруг: — Вы же умный мальчик. И от этого снисходительного «мальчик» сразу хочется зарядить ему. С локтя. Разбить губы, чтобы больше не лыбился. Желание довольно сильное. И несмотря на то, что не сорвусь, нервно сжимаю кулаки и разворачиваюсь. Но уйти не даёт. — А знаете, — тянет вдруг, — это даже унизительно. Замираю, готовый к чему угодно. Спину мгновенно стягивает, лопатки сходятся. — Ошибка-то на самом деле идиотская. Я думал, что хорошо эту тему разжевал. Оскорбление хуже пощёчины. — Знаешь, что!.. — и затыкаюсь, потому что верно: ошибка глупая. И разом меняю тему, понимая, наконец, зачем пришёл: — Прекрати на меня всё время пялиться. Это стрёмно. Не знаю, что ты себе придумал на мой счёт, но мне не интересно!