Мой маленький вождь

Feels like we're on the edge right now I wish that I could say I'm proud I'm sorry that I let you down Let you down All these voices in my head get loud I wish that I could shut them out I'm sorry that I let you down Let you down Let You Down NF

— Обещай, что позаботишься о ней, когда она станет старше — Почему именно этот ребенок? — Она может спасти нас всех. Просто пообещай, прошу… Вновь и вновь Санс вздрагивал, стоило вкрадчивому теплому и такому доверчивому голосу Ториель проникнуть в его черепушку. Жрица всегда знала, на какие точки его души надо надавить, чтобы он сделал то, что не особо хочет. Особенно ему не хотелось следить за человеческим детенышем, которого в их племя подбросили и который жив лишь чудом. Еще совсем кроха, она даже не могла открыть свои глазки, лишь истошно рыдала, шевеля слишком маленькими ручками, которые только тронь — и они сломаются. Для демонов люди были словно существа с другой планеты, но Санс знал больше, чем все остальные. И Тори тоже будто что-то знала, оттого ребенка забрала, вскормив и растя словно родного. Санс лишь с сожалением наблюдал за этим, не в силах возразить. Потеря сына и мужа сказалась на жрице, и ей наверное был необходим этот детеныш. Вложив в него всю любовь, он может вырасти кем-то важным, кем-то, кто может быть изменит их жизнь. Но Сансу не хотелось быть нянькой, он не был идеальным, не был милосердным. Может когда-то, но сейчас он очерствел и будто потерял самого себя. Брата это всегда очень сильно волновало, но даже он в конце концов примирился с участью Санса. Папс был для него всегда солнцем, что никогда не проникало в темные пещеры, где он почти всю жизнь прятался. А он для Папса словно ребенок, старший в их семье, но о котором стоило заботиться, чтобы тот не натворил делов, не влез в драку, не вышел из себя, показав свой истинный потенциал. Папайрус знал, на что был способен на самом деле его брат. Он ведь не был тем маленьким мальчиком, верящим в добро. Пусть позитив в нем не иссякнет никогда, но реализм стал постепенно стирать воображаемую прекрасную страну монстров, открывая новые раны его жителей. Кровоточащие, кричащие о помощи. У них не было того, кто мог бы вести их, кто мог бы устроить порядок. Все монстры были ослаблены, подавлены и буквально умирали. Кто-то пропитался жестокостью, как та же Андайн, привлекшая к пути войны и его дорогого брата, а кто-то просто забился по углам, боясь лишний раз показываться. Сколько лет прошло с того, как он в последний раз видел поверхность? Наверное, когда был еще ребенком. Когда трава, как говорится, была зеленее, когда солнце было привычной вещью, что он видел каждое утро, когда на него смотрели как на равного, когда в глаза улыбались и когда вся его семья была одним целым. Как же давно это было? Демонам сложно ответить обычно на подобный вопрос, даже Папс не помнил точную дату, когда началась та самая война, поставившая точку в мирных отношениях между ними и людьми. Он помнил крики, много крови и смертей, как пытался закрыть брату глаза, чтобы тот не увидел, не понял, насколько же сильно заврался Санс, когда буквально день назад говорил, что все будет хорошо. Ведь ничего не было хорошо. И вряд ли будет. Не теперь, когда прошло почти десять лет. Когда дети повзрослели чуть позже, чем выросли их умы и осознание реальности. Как бы Санс не пытался уберечь Папса от негатива, тот подвергся этому и чуть не захлебнулся войной. Чертова рыба. Из-за нее доброта брата угасала с каждым днем и с этим почти ничего нельзя было поделать. Будто бы Папайрус забыл о данном ему будучи ребенком обещании не причинять никому вреда. Когда ему исполнилось 16 земных лет, Санс впервые обнаружил его всего побитого. На костяшках пальцев виднелись сильные ссадины, а где-то и вовсе трещины. Сам напросился на драку, сказал брат тогда, без толики вины. Будто так и должно быть. Сансу тогда было чуть больше, почти девятнадцать и он не знал, что нужно делать. Отец не успел научить его методам воспитания младших братьев, а заботиться самому… нет, ему легче перегрызть глотку кому-нибудь, чем показать Папсу, что хорошо, а что — плохо. Он не был примерным братом. Он был зверем. Но когда ему на попечительство отдали маленького ребенка, который был слаб, был беспомощен, Санс не смог и пальцем его тронуть, но зубы скалил, когда нежные и совсем тонкие ручки касались черепушки, изучающе водили по открытым местам, где виднелись кости, задевая старые раны. Этот ребенок был совсем обычным. Женская особь, совсем еще мелкая, возрастом около трех лет. Еще ничего не понимающий человек, которого почему-то отправили чуть ли не на верную смерть, прямо на порог к демонам. Но не будь Ториель уважаемой жрицей, Санс не хотел представлять судьбу девочки в поселении настоящих бывших людоедов-монстров. Ему не хотелось представлять, как бы он поступил, не изменись он ради своего вождя. Да, он был жесток, но детей он никогда бы не тронул, сколько бы жизней не унесли их предки, маленькие существа ни в чем не повинны. Но и он не нянька, чтобы ухаживать за мелкой. Не воспитатель, чтобы учить малышку читать и писать. А ведь этому обучаются все дети там, в мире наверху. Там наверху иная жизнь, где ему не приходилось каждый день видеть детские глаза и улыбку и стискивать зубы от того, что что-то сжимается глубоко в груди, где-то, где возможно когда-то была душа. Ведь Санс понимал, что этот ребенок не познает счастья. Он не будет как все люди, что так далеки от них. Он умрет тут, сойдет с ума. И это в лучшем случае. Но разве Ториель когда-то ошибалась?

***

— Санс! Демон вздрогнул, когда до него даже издалека донесся звонкий и очень громкий даже для ребенка голос. Фриск, — так назвала это чудо жрица, — довольно сильно изменилась за время их знакомства. Теперь ей шесть, она научилась ходить, а благодаря Тори еще и говорить. Знала немного слов, да и звучало все с легкой шепелявостью, что было свойственно маленьким существам, которые пока не до конца сформировались. Зато интерес эта девчонка имела очень нешуточный, и иногда Санс даже жалел, что Папс не был таким в раннем детстве, ведь он хотя бы мог немного понимать логику, что хочет сделать ребенок, куда захочет побежать, куда заберется и будет ли прыгать с опасных высот. А еще ведь рядом шаркали другие монстры. Дружелюбные и не очень. И это приносило больше проблем, чем раньше, когда Санса просто побаивались. А теперь мало того, что в их глазах он стал слабее, так еще и эту Фриск хотели сделать чуть ли не его слабым местом. Конечно, демон понимал, что на это никто не сможет пойти — кровавые бани помнили почти все старолетние существа, что обитали на совсем небольшом отрезке земли. Помнили ломаные кости, крики. Так что самое большее, чего Санс удостаивался от других, когда был рядом с ребенком — презрительные взгляды, рычание и шипение. Все зависело от морального ущерба, что он нанес, когда был неконтролируемым. И пусть сейчас все поменялось, но все все равно старались обходить стороной. Папс не понимал этого. Ториель будто не замечала. Ребенок просто не знал. Оттого и тянул руки, оттого и улыбался, не боясь пустых глазниц с лишь синими огоньками, что таили за собой тех еще чертей и дьяволов. Пустота была лишь олицетворением души монстра. Ведь все он выплеснул еще тогда, когда потерял все. Когда все менялось с такой скоростью, что не успеваешь и моргнуть — и все совсем иначе. — Я принесла тебе кое-что. Но неизменными, кажется, так и оставались его руки, покрытые шрамами, а еще кровью, что лилась рекой почти каждую ночь в его снах. Санс ненавидел спать. Ничего не помогало от ночных кошмаров. Но, неожиданно, почти все они пропали, стоило уставшему и утомившемуся ребенку уснуть прямо в его руках. Демон от бессоных ночей проспал почти полдня, но все было тихо, почти пустынно, сны не покидали его, нет, но были более прозрачными, более метафоричными, и описать их совсем не получалось. Но не это было главным, не это волновало Санса. Он буквально за много лет не видел кошмаров. Как бы не пытался, как бы он раньше не старался этого избежать, кровь на его руках оставалась, переносясь чуть ли не на реальность. Когда Санс почти сошел с ума. А тут все исчезло как и не бывало. Словно все было в порядке. Душа ребенка подпитывала его, пустую и гнилую. С этим трудно было смириться, но теперь и избегать Фриск было невозможно. Санс всегда был эгоистом, поэтому уговорил сразу же Тори позволить ребенку спать рядом с ним. Та, словно снова прочитав его, спокойно улыбнулась и дала согласие. Как никак, это входило также в обязанности заботы о девочке. Всех это устраивало. — Что с твоими руками? — отвлекаясь от мыслей, что копошились в черепушке, Санс наконец посмотрел на Фриск, которая довольно улыбаясь, несла что-то в руках, держа их позади спины. Но даже так демон успел рассмотреть мелкие ссадины и царапины, а после рыкнул. Тихо. Так, как обычно рычат родители, которые поняли, что не уследили за своим чадом. Ребенок ничего не отвечал, а после, вплотную приблизившись к Сансу, наконец открыла завесу тайны. Огромный эхо-цветок. Такой рос лишь в одном месте, а до него идти даже ему было бы далековато. А ведь он оставил Фриск всего на каких-то… два часа. Да уж, узнай Ториель об этом, ему бы не поздоровилось. От этой мысли Санс даже усмехнулся, а после присел перед девочкой, отмечая потрепанные волосы, которые сейчас достигали ушек и слегка завивались от влажного климата, а еще ссадина вон там, на щеке, а еще кофточка порвана около ключицы, — Геморра с тобой, мелкая, конечно. И что это ты принесла? — Цветок. Монстренок про них мне так много рассказал, а я… я пошла туда, далеко-далеко за ним, а там много палок, много веток и колючие растения, но только не ругай, — почти затараторила Фриск, почти тыча этим цветком Сансу в лицо. Он знал об этих цветах. Запоминают последнюю фразу, сказанную кем-то, и проговаривают ее всем подряд, кто решит послушать их голоса. Такие места стоило всегда избегать, если у тебя есть тайны. Поэтому к цветам Санс и не приближался. Сорванное растение тоже шептало что-то, видимо, затихая от медленной смерти. Конечно, ребенка не учили не срывать цветы, но и ругаться демону не хотелось. Ну, ребенок и ребенок. Но шепот он все хотел послушать. Вслушивался он недолго, хоть и через радостные возгласы Фриск было трудно было сосредоточиться. «Глаза Санса прямо как эти цветы, правда? Они мне очень нравятся, Монстренок, правда, правда!» Что-то в груди болезненно сжалось. Душа? Н Е Т. Совершенно точно это не оно. Но стало как-то пугающе. Настолько пугающе, что демон не спросил, что именно нравится ребенку: цветы

или все же его глаза.

***

— Как это могло произойти, Санс?.. — Мне жаль. Это все, что он мог выдавить, глядя на ту самую Фриск, залитую кровью. Не своей, нет, этого он как раз допустить не мог. Его руки снова попачканы. И он испачкал и малышку. Во всех смыслах. Санс почти не помнил, как все было. Вот Фриск недавно исполнилось 10. Уже рослая девочка, много говорит, много понимает, но остается такой же непослушной. Она все равно засыпает рядом с ним, хоть обоих это начинает слегка смущать. Он же больше нее почти в два раза, ему почти сотня лет, а он не может спать без какой-то малолетки. А она просто не знала, как вести себя. Поэтому особо не имела претензий. Она стала милей, телосложение тоже менялось, хоть наличие всяких царапин и мелких ран осталось таким же. Волосы стали длинней, что отличало ее от человеческих детей мужского пола. А еще она все также любила эхо-цветы, но уже на расстоянии, не рвала, просто любила уходить в их самую чащу с тем же треклятым Монстрёнком, а после часами сидеть около каждого, вслушиваясь в их голоса, а также рассказывая что-то свое. То, что никому не было известно, кроме растений. К которым Санс так и не приблизился. Зато к ребенку начали приближаться. Он видел не один, не два раза, как к ней подступали эти дворняги, дикие Псы, которые, кажется, уже не слышали приказов Андайн, которые отчего клацали зубами и рычали, когда девчонка даже смотрела в их сторону. Догго среди них был самым опасным, и Санс был уверен: если эти твари организуют нападение, Догго будет первым, кто захочет ранить Фриск. К сожалению, спустя время именно это и произошло. И зашло чертовски далеко. Санс не сразу понял, что снова вышел из-под контроля. Как зрачки застилала уже не привычная темнота с васильковыми точками. Это было цунами безупречно голубого оттенка. Санс не помнил, как разорвал Догго. Не помнил, как остальные Псы, скуля и поджав хвосты, ринулись прочь от него. Но он запомнил страх в детских глазах. Животный ужас, который он видел впервые прямо на ее лице. Она все видела. Она увидела кровь, увидела, какой он он самом деле. Гнилой. Безжалостный. Он монстр. Чудовище. Хрипы умирающего на ее глазах Догго заглушали любые звуки. Фриск оставалась стоять почти напротив него, запятная чужой кровью, которая снова красовалась на его руках и будто прожигала насквозь, достигая места, где должна быть душа, сжигая пустую оболочку. Может это называется… вина? Думать не особо дала девочка, которая дрожала. Впервые. На его глазах. И сделай он шаг вперед — она убежит, возненавидит его. И она убежала, роняя слезы и заглушая свои рыдания. Санс не преследовал ее. А зачем? Никто не будет доверять чудовищам, способным на это. У него давно поехала кукушка, он давно сошел с ума и пытался найти в ребенке спасения. И в итоге он снова остался один. Ториель ему этого точно не простит. Он сам себе этого никогда не простит. — Говоришь, она забудет все, что было связано со мной? — жрица молчит, слишком долго, будто ответ говорить не надо, и от этого в груди снова что-то щемит, щемит с такой силой, что хочет снова зарычать, как зверь. Но Санс лишь стискивает зубы, смотря кротко, будто боясь, на спящую под усыпляющим эликсиром Фриск. В ближайшие часы она не проснется, но демон все равно оглядывается очень часто, нервничая и не желая понимать, что это — последние мгновения, когда он будет рядом. Если Ториель была совсем не против дальнейшей новой жизни Фриск рядом с ним, то уже демон не желал этого. Он как был убийцей, так им и остался. Ведь жизнь среди демонов — не жизнь даже. Можно убить и всем будет плевать. Азгор ненавидел такие методы, но сейчас без него все будто тоже посходили с ума. И Санс не хотел казаться таким же, как и остальные. — Ты все еще можешь передумать. Я не осуждаю тебя, ты просто потерял самообладание, ты просто хотел защитить малышку… — А если я нападу на нее в следующий раз? Мне снесет крышу, и я убью этого ребенка? Ты растишь его как будущего вождя, а я тот — кого вожди обычно казнят. Мне жаль, но я не хочу больше никому причинять боль, — нет, он желал. На самом деле он желал снова перегрызть глотку всем, кто желал ребенку зла. Но он желал вгрызться и себе под кожу, под все кости, что выпирали так неестественно. Где в органах будто завелись тараканы, отчего везде зуд. Ему хочется распотрошить себя, чтобы не ощущать как душа снова опустошается. — Она все равно привязана к тебе, Санс. И сколько бы ты не упирался, вы снова встретитесь. Сансу хотелось бы в это верить. Ему вообще хочется верить в хорошее. Но все это меркнет, когда ночью, когда память девочки стерта, он снова видит кошмар. Бесконечный и такой живой. Из которого ему будто не дают исчезнуть.