Мой маленький вождь

Julien Baker — Vessels

— Ты избрана высшими. Скоро ты сама все увидишь, девочка моя. Это твоя судьба. Фриск хотела бы все изменить, будь такая возможность. Она представляла свое будущее пусть и не таким радужным (в таком-то месте о таком мечтать невозможно), но не с возложенным на ее плечи грузом ответственности. Фриск страшно, она бредит ночами и думает, что умирает, горит внутри, и никто-никто-никто ей помочь не может. Ториель не обращает внимание, гладит по волосам, пока она плачет от невыносимой боли в груди, конечностях, и говорит, что будет все замечательно. Фриск хочет верить, но почему-то не получается полностью. Каждую ночь она сбегает из дома куда-то подальше, не обувшись, в легком тряпичном платье до колена, босая и совершенно испуганная. Мама… Мама называла это знаком, судьбой, но еще с рождения она слышала, что судьба совсем иная, а она достойна лишь лучшего. Хотелось верить, что это все проходящее, но надежда каждый раз сменялась разочарованием, когда она снова и снова оказывалась в поле эхо-цветков, прижавшись к сырой и холодной земле и содрогаясь в тихом плаче. Здесь все равно никого нет по ночам. Лишь цветы слышат ее плач, лишь они и никто-никто больше. Фриск на самом деле очень хочет, чтобы ее услышал кто-то другой. Но ее ненавидели. Огрызались вслед, старались задеть побольнее и давили на горящую, будто заживо, кожу. Единственный человек в их поселении, она этого /наверное/ заслуживает. А потому лишь извиняется и убегает. Как и всегда делала. Настоящая трусиха. Какой из нее вождь и предводитель, если все, что она слышит — унижения? Рядом никого нет, рядом лишь мама, которая смотрит словно бы с осуждением на всех, но совсем ничего сделать не может, лишь крепко держит за руку на улицах и прижимает к себе, когда проводит собрания, где демонов так много, что руки сами начинают трястись, а зубы стучать. Внутри Фриск плещется страх. Ториель кипит разочарованием. Не то к себе, не то к своему народу. Фриск разочаровывать ее не хочет. Фриск терпит жгучую боль в ступнях, не проходящую еще пару месяцев, дрожа и рыдая, набивает себе первое татау, промахиваясь и создавая ранки, кровящие каждую секунду. Она слишком рано повзрослела, слишком многого не помнит и вряд ли хочет знать, что будет в будущем. Фриск просто хотела быть ребенком.

***

— Почему ты не хочешь выходить из дома, дитя? — Ториель заботливо касается ее уже выросших длинных грязно-коричневых локонов и качает головой, а в голосе вновь читается расстройство и какая-то обида. Фриск не хочет уточнять, на кого именно. Лишь понуро опустила голову, рассматривая коленки, красные и вновь разодранные, кажется, после нападок ее одногодок. Монстры не давали ей прохода, а после перешли на физическую силу, толкая на сухую каменистую поверхность, гоня ее из _их_ поселения. Вот именно, что их. Это не должно быть ее местом. Но и для людей она вот совсем-совсем не нужна была. — Ты сама знаешь ответ, мамочка, — тянет девочка спокойно, но не без толики раздражения. Ториель вздыхает, — чересчур громко, — присаживается рядом и перематывает раны, замечая новые татау. Маленький шажок ее девочки в тяжелый и суровый мир, где она должна добиться послушания. И закончить войну. Когда-нибудь. Санс в это точно не верил… Санс. После стертой памяти Фриск он исчез без следа, но Ториель всей душой знала, что обещание свое он сдержит. Вернется, будет рядом, подтолкнет Фриск к чему-то большему, станет ей опорой. Фриск казалось, что Ториель верила во все вокруг. Ториель знала, что ей не кажется. — Ты знаешь, что вечность прятаться будет невозможно? Они слепы из-за того, что никто не способен их повести за собой… — Даже ты? — Даже я, дитя. Зашипев от легкой боли в голове и в грудной клетке, Фриск наконец смогла встать на ноги, рассматривая сначала убранство ее с Ториель домика. После ее появления наверняка той стало тесновато тут жить: все было настолько скромно, что девочка вряд ли подумала бы, что тут живет бывший вождь целого племени демонов. В круглые слегка пыльные окна еле-еле пробирался солнечный свет, но внутри все равно было светло и уютно. Фриск только здесь чувствовала себя в безопасности. Потолок, будто нарочно, был разрисован чей-то вроде как детской рукой в цвет космоса с миллионом ярких точек. Ториель называла это звездами. Фриск хотела лишь увидеть это по-настоящему. Оттого часто поднимала взгляд в потолок перед тем, как лечь спать и мечтала-мечтала-мечтала. Как выберется наружу и как там все будет выглядеть. Наверняка иначе, чем здесь. Перед глазами тогда всегда проносились тысячи образов, реальных и не очень, все, что представлялось ей, еще совсем ребенку, что вырос на рассказах и сказках, не понимая, во что стоит верить. Ториель учтиво молчала, иногда самостоятельно с грустью вселенской посматривая на потолок. Фриск знала, что не одна она страдает и плачет по ночам. Знала и поэтому лишних вопросов не задавала, даря ту поддержку, что она могла дать. Ториель же отдавала ей всю себя без капли сожаления. — Без твоей помощи я не смогу… — Только ты и сможешь, — настойчиво ответила на ее возражения Ториель, поднимаясь с края кровати, на котором они обе сидели и подошла вплотную к ней, смотря с той неподдельной нежностью, которую Фриск и любила, и ненавидела. Поделать с этим ничего нельзя было, а в груди дико щемило чувство вины перед этой женщиной. Руки сами неосознанно потянулись к ней, прижимаясь и будто бы пытаясь получить ту уверенность, о которой постоянно твердила мама. Фриск все еще было страшно. Фриск хотелось, чтобы кто-то был рядом. — Однажды ты справишься. Найдешь поддержку и помощь и переступишь через свои страхи, боль и обиду. И тогда все последуют за тобой, — поглаживания по спине давали спокойствие, но Фриск все равно знала: если такой момент и настанет, защитой будет только она сама себе. Монстры согласятся слушать ее, но не быть кем-то настолько близким. Но Ториель будто бы что-то точно знала, но молчала, как партизан. Тогда казалось, что это правильнее, нежели какая-то неожиданная правда. — Если ты так говоришь, мам… — вздохнула Фриск, прикрывая глаза и не заметив яркого голубоватого блеска чьих-то глаз, настойчиво просматриваемых через пыльное окошко. Ториель улыбается шире, делая вид, что не заметила. Она ведь всегда верит. И никогда не ошибается.