Мой маленький вождь

Will I Make It Out Alive Tommee Profitt feat. Jessie Early

***

… и солнце, что когда-то болезненно погибало в полной темноте, неожиданно проявилось ярчайшей звезде мелкими крапинками слабоватых приятных лучей, что в этот народ когда-то называл «теплом»…

***

— Щипет, щипет! — маленький демонёнок прямо перед ней жмурится и протяжно скулит, кусая губы и с огроменным трудом сдерживая слезки. Фриск старается не поддаваться ежесекундной жалости, а лишь тщательнее обрабатывает рану, чихая от пыльцы эхо-цветов и мечтая поскорее искупаться, потому что за собиранием желтых лютиков для лечебной мази очень неуклюжему ребенку она умудрилась перепачкать не только руки, но и одежду с лицом и теперь ее «мордаха», как выразился больной, больше смахивала на какой-то боевой раскрас, отпугивающий хищников. Фриск вообще не хотела лечить никого. Но кто же, в конце концов, знал, что врачевание — одна из важнейших «функций» будущего вождя. — Если не хочешь, чтобы болело, значит не лазай по равнинам. Тебя же родители вроде бы предупреждали, что это опасно для здоровья, — замотав льняной повязкой рану демонёнка, девочка наконец смогла вздохнуть с облегчением. Ей приходилось всё делать так, чтобы родители мальчика, — нечеловеческого, конечно же, — ничего не видели, потому что, в отличие от детей, взрослые и подростки Фриск не любили, пытались или избегать ее, или просто не связываться. С подростками приходилось еще и терпеть нападки и оскорбления, но с этим мириться было проще, нежели с болезненным безразличием. Конечно же, их понять можно было: они были преданы большую часть своей жизни только одному вождю. И принимать изменения, будучи подогнанными под рамки и определенные моральные устои, они совсем не планировали. Фриск их понимала. Пыталась понять. Она хотела верить, что это просто временный протест против нее, что после к ней прислушаются, к ней не станут относиться с ненавистью, граничащей с равнодушием и презрением. Кивнув напоследок, ребенок с яркой, как и прежде, улыбкой убежал домой, а Фриск, осев на землю, потерла щеки, буквально ощущая, как и так некрасиво лежащий на них слой пыльцы теперь почти въедался в кожу и слегка жёг. Непонятно было только, в чем она сильнее попачкалась: руки до локтей были покрыты то жгучей солнечной пыльцой, то голубоватой, под цвет морской глади озера неподалеку. Вспомнив про водоём, идти домой расхотелось. А после снова захотелось с большей силой. С последним пришлось бороться добротные две-три минуты, пока она медленными шагами топала до мелководья, а после зашла в воду по коленки. Старые и новые царапины неприятно защипали, так что пришлось стерпеть сначала свои собственные самоунижающие мысли в голове, а затем и легкую боль, что отрезвила голову лишь на мгновение, к разочарованию Фриск. Пока все не вернулось на круги своя, она быстро ополоснула прохладной прозрачной, кажущейся в этом месте голубовато-бирюзовой, водой руки и лицо. И тут же, с разочарованием чувствуя, что не мочить одежду она пока еще не научилась нормально, оттого кожа мгновенно покрылась мурашками, когда плеч и спины коснулась холодная влага. Тепла в месте ее нахождения быть не могло. Оно всегда казалось холодным и одиноким, потому что к озеру не приходили, и лишь изредка здесь пробегали подростки и дети. Тогда место становилось «живым», дышало и Фриск буквально слышала это нечастое дыхание и яростный стук сердца того мирка, в котором она чувствовала себя полностью потерянной и ненужной. Поняв, что наконец вся грязь была смыта, Фриск, шмыгнула носом, словно вот-вот расплачется, а после зажмурилась, желая успокоить себя. Гладь воды будто не желала отпускать ее, сдерживая в своих холодных объятиях и успокаивая. Спокойствие, мимолетное и невесомое, было нарушено громким шорохом в кустах совсем неподалеку. Отсюда понять, кто это или что, было сложно, поэтому девочка испуганно дернулась: гладь воды недовольно зашумела, пошла мелкими волнами и задрожала. Конечно, бояться не было никакого смысла, но звук до того был неожиданным, что мысли сами собой сложились в картинку слишком страшную и пугающую. Фриск забралась ближе к берегу и присела, вслушиваясь в звуки неподалеку. Некто до сих пор был тут, судя по тихому шелесту травы, а еще по совсем еле слышному рычанию. Звериному, жуткому, совсем нечеловеческому. Дышал неизвестный рвано и сипло, словно он долго бежал, а теперь пытался яростно отдышаться, но выходило лишь хуже. Он точно был крупным, потому что даже от самого короткого выдоха шелест был оглушающе сильным. Таких демонов Фриск не видела, а потому даже не пыталась показаться незнакомцу и сидела у берега, даже не осмеливаясь дышать, пока шум полностью не стих, сопровождаясь лишь вдохами и выдохами, теперь хрипящими и походящими на кашель. Стало спокойнее на душе, поэтому девочка наконец поднялась, надеясь на высоте своего роста увидеть это загадочное «нечто». Ничего не вышло: трава возвышалась над ней с самого младенчества, а сейчас все равно находилась на полголовы выше ее глаз. Стараясь особо не шлепать босыми ногами по влажной земле, Фриск шла медленно, пока наконец дыхание не стало громче и в нем не стали прослеживаться болезненные нотки. Кто-то определенно страдал, но делал это подальше от всех и молча. Кому-то определенно нужна помощь хотя бы от кого-то, но раз он здесь, значит одинока не одна она, Фриск. Значит этот кто-то может ее понять. Она застыла на месте. От своих мыслей и от того, что же предстало перед ней, тяжело дышащее и хрипящее в мучительной боли. Не человек. Но и кто-то, кто на привычного демона не был сильно похож. Некто мужского пола. Молодой, но выросший из размеров подростка. Синеватая, покрытая какими-то тканями разнообразных цветов, кожа в этом месте отливая совсем небесным оттенком и поблескивала от пота. Он был крупным, мускулистым, и таких демонов Фриск никогда не видела. Крупная грудь вздымала слишком часто и неровно, сопровождаясь теми самыми хрипами, и только увидев его полностью, девочка с ужасом отметила несколько рваных ран по боками и на шее, где нервно дрожал кадык. Запах крови, привычный и непривычный одновременно ударил в ноздри, и Фриск прикрыла рот рукой, совсем не зная, что ей делать. А если она поможет? Будут ли ей благодарны? Или убьют за то, что смела касаться? Но пройти мимо… Сможет ли она жить с этим, если этот демон погибнет, пока она мешкается? Какой же тогда из нее вождь? Эта мысль проскочила слишком быстро, и именно она стала причиной отрыва ног от земли и срочной помощи. Девочка знала, что времени может быть по минимуму, поэтому откупорила пару колбочек с несколькими препаратами от матери. То, что обезболивает, то, что обеззараживает. То, что помогает от обильного кровотечения. Бинтов при себе не было, они находились дома, но бежать туда — потеря времени, когда на кону стоит жизнь. Поэтому обработав раны, стараясь не беспокоить незнакомца, Фриск оторвала пару своих бинтов, — те «украшали» почти все ее тело, — кусая губы, потому что смотреть на растерзанные раны, что не шли ни в какое сравнение с ее мелкими, было тошно и неприятно. Бинты были совсем новыми и не успели износиться, так что они хорошо легли на все увечья незнакомца. Пришлось стянуть с себя все бинты, что были, настолько тот был большим. Так что теперь все ее шрамы, татао, царапины и синяки были открыты лунному свечению озера, словно какое-то откровение. Хрип прекратился, отчего девочка облегченно выдохнула и осела на колени, обхватывая себя руками и подрагивая не то от холода, не то от непонятного впервые чувства. Беспокойства. Живого, яркого, как звезды, казалось бы, такого далекого. Она впервые боялась за чужую жизнь. Страх быстро забрал у нее часть сил, поэтому подняться Фриск уже не смогла, принимая лежачее состояние. Она совсем не знала, что будет с ней, когда незнакомец проснется. Не знала, что скажет ему и как он отреагирует на нее. Будет ли благодарен? Будет ли принимать ее на равных? Отчего-то сам он показался ей смутно знакомым, будто подобных ему она уже видела. Видела когда-то… как видение, как сон, потому что все сейчас тоже было словно нереалистичным и смутным. Осмелившись, девочка коснулась пальцами лица демона, ощущая непривычное тепло и нащупывая где-то в районе скулы оголенную кость, видимо, являющуюся одной из особенностей его внешнего вида, а после погладила, ощущая прилив чувства, теплого, что жег грудную клетку и заставлял сердце подрагивать. — Кто же ты такой? — шепнула Фриск, не понимая, к кому именно обращается, а затем легла совсем рядышком, потихоньку прижимаясь к совсем уж нечеловеческому, но приятному теплу, которое она совсем позабыла. Наверное поэтому уснула она так быстро, не чувствуя, насколько крепко ее прижали к себе, словно боясь отпустить и потерять.