Ты, истерзанный

      Он смотрит вниз, на свои руки и на серое небо.       Он представляет, как перед его затуманенными слезами отчаяния глазами за пару секунд пронесется вся его жалкая жизнь.       Это было совсем не то кино, которое он хотел бы посмотреть перед самой смертью, но разве жизни не всё равно, чего мы хотим от неё, а чего нет?       Жизнь была свободолюбивой стервой, а реальность жестокой сукой, которым было наплевать на людей и их жалкие судьбы. Они бы прошли и не заметили, как растоптали потерянных и отвергнутых детей.       Парней и девушек, не ищущих больше смысла и причин.       Они слишком долго существовали, чтобы теперь заново учиться жить.       Впрочем, как и Рико, однако, некоторые моменты всё-таки выделялись из общей массы серых и одинаково болезненных будней самоубийцы.       Брат всегда относился к нему хорошо. Никогда не бил. Даже хвалил. Заступался перед родителями за младшего. Пожалуй, это был единственный человек, который его действительно любил.       Был. Был из-за него.       Пятнадцатым летом Рико, брат оттолкнул его из-под колес машины, но не успел отойти сам.       Он никогда не забудет, как осмысленность взгляда Майка пропадала, заменяемая смертельной пеленой беспамятства. Парень даже сейчас помнил медленно гаснущий огонь янтарных, как у него самого, глаз.       Будто бы он смотрел в свои, медленно потягиваемые дымкой, мертвые глаза.

Секунда. Нет. Миг.

      И ты видишь глаза. Но теперь не янтарные.       Не мёртвые глаза своего брата.       Не мёртвые глаза из отражения.       Серые. Пронзительно-серые, живые глаза.       Эти глаза смотрели на тебя во время пар, думая, наверное, что ты этого не замечаешь.       Глупые глаза.       Ты же всегда всё замечаешь. Жизнь научила тебя быть внимательным.       Эти глаза не были как все остальные. Они смотрели не с ненавистью, не со страхом, не с похотью и даже не с любопытством. Они смотрели… так, будто ты нуждался в охране. Будто ты ранен.       Ты и был, только вот такие раны кровоточат в душе и окружающие не в состоянии почуять запах смерти.       Это была не жалость. Такого бы ты не потерпел.       Они смотрели так, будто случись что, они прибегут на помощь, не оглядываясь бросятся в бой, если понадобится, и подставят плечо, если потребуется. Хотя какие, к чёрту, глаза подставят тебе плечо?       Это сделает Ноа. Ноа Авем.       Ноа Авем смотрит на тебя по другую сторону перил, и в его глазах читается страх.       Ноа Авем испугался.       Испугался тебя.       Больше ничего. Снова страх. А ты так от этого устал.       Последние крупицы самообладания сыплются слезами на асфальт.       И ты закрываешь глаза и шагаешь.       Шагаешь туда, откуда не возвращаются.       Если Бог и существовал, он являлся самой отвратительной и мерзкой тварью из всех тех, что вылезли когда-то из Ада.

***

      Рико летит с моста, и, словно титры в конце фильма, в его сознании всплывают слова, сжигающие дотла остатки покалеченной души: а если Ноа испугался за него?       Впервые за последние 6 лет своего существования, Рико пожалел не о том, что жил, а о том, что решил умереть.

Когда летишь с моста, понимаешь, все проблемы решаемы. Все кроме одной. Ты уже летишь с моста. Выживший Самоубийца