Шео, замени меня!

      Жили-были в Имперском городе два друга. Один весёлый, другой печальный. И оба немного сумасшедшие, как и положено творческим людям.       Весёлого звали Дэйл Сальваторе, и был он художником. Бретонец по происхождению, он обладал рыжими тараканьими усищами, жёлто-зелёными глазами, почти как у каджита, и носил яркие, несочетаемые по цвету одежды, которые, однако, у него создавали ощущение странной гармонии. Он писал удивительные картины, на которых предметы и живые существа принимали облик странный и пугающий. При этом его полотна были такими яркими, что светились в темноте. Успеха его живопись не имела - люди ещё не доросли до такого. Только такая же богема и ценила, пророча ему великое будущее. А парень жил в страшной нищете, подрабатывал росписью вывесок, где вынужденно блюл формы, творил свои дикие произведения для души, и смотрел в будущее с оптимизмом неудачника. Никто никогда не видел его плачущим, зато часто слышали его смех - громкий и с оттенком безумия.       Грустного звали Мартин Страстоцвет, и он был поэтом. Полуимперец-полунорд, он, как и многие полукровки, был красив. Его тёмно-каштановые волосы гладкой волной лежали на плечах. Большие синие с поволокой глаза лучились добротой и печалью. Лицо казалось белым, как алебастр. У него был высокий рост северянина, но никакой мускульной мощи - этот парень был изящен и гибок, как лоза. Его любили богемные барышни, но недолго, ибо он писал стихи. В этих стихах были: ночь, луны, вороны, горе, слёзы, самоубийства. Талантливые по форме, они были безнадёжны по содержанию. И сам он был таким же печальным, часто говорил о том, что в этом мире он гость непрошенный* и в Этериусе гораздо лучше, и он туда скоро уйдёт. Девушки жалели его, как больного, и выходили замуж за злых и некрасивых, зато надёжных. Стихи почти не приносили ему дохода, и он жил на деньги, оставленные ему в наследство матерью. На них же и гардероб свой покупал - изящный, но монохромный, только чёрное, белое и серебряное, и всегда строгих форм. А дом за гроши сдавал всяким художникам, особенно другу Дэйлу, довольствуясь комнатой и кухней.       Так и жили эти двое, крутясь во всяких богемных тусовках, столь разные, что все удивлялись: как они до сих пор не поссорились. И невдомёк им было, что они просто олицетворяют собой царство Безумия. Точнее, две его половинки.       Манию и Деменцию. - Наши люди, - сказал Хаскил. - И не щетиньтесь, госпожа. Знаю, что тебе это не нравится. Но ты Шеогорат, и в этом есть твоя вина. Поэтому прими их души. В них есть всё. Талант. Безумие. Отверженность. Одиночество. И самое главное, их не придётся ставить перед выбором. Один из них явный "маньяк", другой - дементен, как мало кто.       Леди Шео молчала. Хаскил, как всегда, прав. Он никогда не ошибается. Эти двое обречены, и если она не подтолкнёт их к финалу, то они всё равно погибнут. Только гораздо медленнее и мучительнее. Истинному Шеогорату это понравится, он любит смаковать безумие, как хорошее вино.       Он, но не Элль, в чьей голове обитает Шеогорат. Элль тоже придётся смотреть на медленную агонию, может быть, прекрасных людей. Можно попытаться их спасти, с помощью их же искажённой логики, повёрнутой в нужную сторону, но успеет ли? Может статься, они переступили грань. Уж очень взрывоопасен, даже агрессивен в последние дни художник. И печален, даже слезлив поэт, живёт затворником и в магазин выходит раз в неделю. А то и вовсе выгоняет друга. Который, кстати, безвылазно живёт в его доме - никто не хочет предоставлять ему жилье из-за непредсказуемого характера.       Действительно - её клиенты. - Ладно, Хаскил, уговорил, - вздохнула она. - приму. А жаль: такие таланты пропадут... - Будут украшать собой Дрожащие Острова, - загадочно улыбнулось воплощенное здравомыслие царства Безумного Бога. - Нам тут тоже красота нужна.       Элеонора Блэквуд, некогда Чемпион Сиродила, вздохнула и закрыла глаза. Перед ней предстало пёстрое полотно - Тамриэль и где-то на окраине карты кусочек Акавира. На Акавир она не обратила внимания, а устремилась взор к самому крупному пятнышку - разросшемуся на мили Имперскому Городу. Нашла в нём две яркие точки. Они были так близко к друг другу, что казались одним ярким огоньком. Одна половинка его была ярко-лимонно-жёлтой, с ядовитой прозеленью. Другая - мертвенно-серебристо-сиреневой. Элль поступила, как художник: добавила яркости в жёлтое сияние и приглушила сиреневое.       Вот и всё. Теперь в крови Дэйла Сальваторе будет разгораться огонь Мании, а в крови Мартина Страстоцвета - расползаться тёмная зараза Деменции.       Кстати. Того, по кому Деменция плачет, зовут Мартин. Как... Хранителя. Только не думать об этом, мало ли в мире имперцев с именем Мартин? К тому же имя ничего, абсолютно ничего не даёт и не говорит... - Опять дрался? - вяло поинтересовался Мартин. Даже не спросил, а мельком констатировал факт. - Не опять, а снова, - рявкнул Дэйл, и нервно потёр руки. Они дрожали и прыгали. "Что-то он совсем не того", - равнодушно подумал Страстоцвет. - "Шалят нервишки. Что ни день, то драка. И каждый вечер новый синяк. Сегодня он похож на енота, если у енотов бывают красные помидорные носы".       Дэйл Сальваторе был и в самом деле похож на енота. Два почти одинаковых чёрных бланша чётким ореолом окружали его глаза. Только левый ещё не закончил набирать цвет, а правый уже понемногу рассасывался, принимая желтоватый оттенок. - А чего они! Я убил кого-нибудь? Зарезал? Я просто написал портрет! И добавил символики! Это же Лилия! Которая кувыркается со всеми, у кого нет сисек и есть кое-что спереди! Пусть спасибо скажет, что яшмовые врата, а не деревянная калитка! А этот дурак, её кавалер, мне вломил. И денег не дал. Ну я и врезал в ответ. Теперь он у мага сидит, а я тут вот... - А чего не у мага? - с каменным выражением лица спросил Мартин. - А мне арестом грозят. Потому что у меня денег нет. А у этого... есть. Вот перекантуюсь у тебя чуток и в бега подамся.       "Понятненько", - подумал поэт. - "Как обычно. У кого деньги, тот и прав. Но и ты, приятель, идиот. Что, трудно было изобразить девицу в классическом стиле? В платье, с украшениями и с глуповатой улыбкой, которую многие принимают за загадочную. Нет, опять - я художник, я так вижу. И что теперь?" - парень почувствовал, как его охватывает тоска. Чёрная, как кровь земли. Он понял, что на этот раз его некому вытащить из этой вязкой жижи. У друга свои проблемы. - "Теперь ты уедешь в неизвестность, а я останусь тут совсем один. Никому не нужный".       Та самая Лилия, которую его друг изобразил в непотребном виде, как раз и была его последней любовью. Именно ей он посвятил свои самые элегические стихи. А когда она его покинула, то самые трагические. И вдруг он узнает, что его любимая всё равно что заезжий двор, и он был у неё не первым и не вторым, а хорошо, если двадцать первым. - А ты откуда знаешь, что она это... со всеми? - спросил он в последней надежде, что всё не так ужасно, и другу кто-то наговорил на Лилию. Но... - Я как-то был с ней, - простодушно признался художник. - Да не один. Трое нас было. Скрипач из оркестра, Артамир - Равное Ухо. И сторож из Академии Искусств, как его... гро-Музгоб. Ух, мы вчетвером зажгли, прямо в подсобке, с тортом и ароматическими палочками. И абсент был, как же без него! Мы его поджигали, и у кого дольше горел, тот и наслаждался её благосклонностью. Я выиграл три раза! - похвастался бретонец. - Да что с тобой такое? - спохватился он. - Чего ты посмурнел весь? Уж не влюбился ли ты в эту...       Мартин промолчал. Абсент его убедил. Эту штуку изобрели на основе скумы**. Разбавить водой, добавить полыни, дать настояться - и готово. Наливай и поджигай. Зеленоватый напиток горел ровным пламенем, но не нагревается. Особым шиком считалось - выпить горящую жидкость и не обжечься. Он и сам был любителем абсента, и пристрастила его именно Лилия. После неё у него не было никого - все прочие девушки не давали такого яркого ощущения счастья и такого вдохновения, как Лилия и абсент. - Понял, не дурак, - вздохнул Сальваторе. - Больше ни слова о ней. Ты, как я погляжу, даже не ел с утра... лентяй несчастный. Ладно, я жратвы принёс, сейчас приготовлю...       Но даже поднесённую к носу еду, кстати, недурно приготовленную, поэт съел без особого аппетита, как будто это был не его любимый овощной суп, а простецкая овсянка. И если бы сам бретонец не был так возбужден, он бы почуял неладное...       Над озером Румаре всходили луны. Их окружал мягкий ореол - тончайшая вуаль облаков, наплывающих на два огромных светящихся шара, рассеивали сияние. Радужное мерцание Планов и перемигивание звёзд терялись в облачной мантии. Это была ночь романтиков. Ночь поэтов, влюблённых и самоубийц.       Мартин Страстоцвет встал. В пижаме и колпаке подошёл к столу. Открыл лежащую на нём тетрадь и... закрыл. После ухода Лилии новых стихов в ней почти не появлялось. А теперь, когда он узнал о ней правду, ему хотелось разорвать и те стихи, что он написал для неё. Недостойна она их.       А он - достоин? Что в нём не так? Почему ему клянутся в любви и бросают ради серых человечков, без таланта, без души, иногда без мозгов, зато - с деньгами и связями? Или его обманывает то, что они не пишут стихов, но душа в них есть? Почему? За что ему досталась эта Лилия, которую он полюбил всем своим несчастным сердцем, а теперь даже возненавидеть не может? Неужели он такой дурак, что его можно безнаказанно обманывать любой самой глупой представительнице прекрасного пола с более-менее симпатичной мордашкой?       Он думал и погружался во мрак, не ведая, что Деменция уже полностью оплела своими побегами его душу и подбирается к мозгу. И только туманные луны ещё держали его в бренном мире. И чтобы не утонуть, он должен пойти за ними.       Мартин покосился на приятеля. Спи, художник. Спи, весёлый циник и отчаянный драчун. Удачи тебе в твоём бегстве. И не дай Дибелла тебе пережить такое... Страстоцвет уже, считай, не пережил. Когда ты проснёшься, в этом доме уже не будет его бренного тела и его погибшей души. Их не будет нигде.       Он переоделся в лучшую одежду: помирать, так красиво. Белейшая сорочка, чёрный с серебром жилет и такие же штаны, полуночно-чёрный сюртук, цилиндр. Видела бы его Лилия... Хотя и это не удержало бы прекрасную распутницу. В последний раз налил себе абсента и поджёг. Поднёс горящий бокал к окну, любуясь живым пламенем в мертвенном свете лун. И когда пламя стало опадать, выпил, после чего сияние лун обтекло его со всех сторон. Оно подняло его над землёй. Парня тут же осыпало осколками льда, и он улыбнулся. Слизнул нечто солёное с губ. Потом с тыльной стороны ладони. "Больно", - подумал он. - "Это луна входит в меня. Какая, Мессер или Секунда? Наверное, Секунда, Мессер крупноват для меня, наверно, это я должен в него войти".       И он полетел к большой луне, и когда долетел, удивился, что она мокрая и холодная. А говорили, что по ней Неревар с топором ходил***. Наверное, он по ней в ластах ходил, и топор был деревянный. Иначе бы бульк, и только пузыри на поверхности.       А кстати, что это за пузыри вокруг? И дышать как-то стало трудно. Невозможно. Больно. Кажется, Секунда полностью заполнила его тело. Но пока не знает, что с ним делать. Как же неудобно, когда твоё тело переполнено луной! Оно как будто совсем не твоё. А чьё? Не яс...       Пузыри. Тьма. Холод. Не-бытие.       Дэйла Сальваторе разбудил звон разбитого стекла. Он заморгал полуслепыми со сна глазами. На нём было то же самое, в чём он и по улицам ходил. К утру всё это выглядело мятым и сидело просто ужасно, впрочем, в сочетании с усами, торчащими словно стрелки часов - куда угодно, хоть вверх, и глазами, вечно круглыми от вдохновения или поступающего безумия, это смотрелось весьма органично. Как будто так и задумано.       Но сейчас его глаза были не только круглыми, но и большими, как у лемура - зверушки, обитающей в лесах Пиандонеи. Ибо он узрел разбитое окно, сквозь которое в комнату заливались луны, обрывок чёрной ткани и кровь на подоконнике.       "Воры, что ли залезли?" - подумал он. - Да вряд ли. Мартин доедает последние корки от наследства, и это при том, что особо никогда не шиковал. Только на баб тратился и на абсент. Абсент... Скамп!!!"       Увидев на столе бокал с каплей зеленоватой жидкости на дне, художник понял всё. Абсент и луны поманили приятеля из дому. Что за чудные видения посетили несчастного поэта - было неведомо, но он пошёл за ними... в окно. Даже не заметил, что разбил стекло и порезался. Ох, как бы беды не случилось!       Дэйл выскочил в окно, наплевав на то, что из рамы до сих пор торчат осколки, и побежал по улице, не замечая, что тоже порезался, и из предплечья у него хлещет кровь, портя рукав куртки.       Он бы настиг своего товарища намного раньше, но подвела дыхалка. Когда в конце улицы показался силуэт, припадающий на одну ногу, Сальваторе сам себе напоминал собаку: грудь ходуном, язык на плече, только слюна не капает. Художник замедлил бег, стараясь привести дыхание в норму. Мартин - а это был он - сомнамбулической походкой брёл к выходу из Кольца****. Охранник покосился странно, но пистолета не вынул: давно прошли времена, когда эти врата вели в опасный внешний мир, в котором враги, разбойники и чудовища. Теперь там был такой же город, разве что победнее и понеказистее. Таким же ленивым взором он проводил и дурно одетого чудака, быстрым шагом, почти бегом несущего следом за первым чудаком.       И всё равно Дэйл Сальваторе не успел. Он споткнулся прямо на выходе, грохнулся на булыжник. Встал, шипя сквозь зубы, отряхивая продырявленную брючину с кровавой каёмкой вокруг дыры. А в двухста шагах чёрный силуэт в цилиндре прогулочным шагом спустился на пляж, вошел в воду, не обращая на то, что уже начерпал полные ботинки... погрузился по щиколотку... до колена...       Художник что-то сипло пискнул - горло перехватило от ужаса, волосы и даже усы у него встали дыбом. В его мутном от долгого потребления абсента сознании играла флейта. Флейта Крысолова. Нет - Шеогората. И его друг, точно крыса, заворожённая мелодией Безумного Флейтиста, спускался по илистому дну к середине озера, не зная, что утонет раньше, чем доберется до неё. А на далёком берегу мерцали огоньки и внушали ему чувство ложной безопасности.       И вдруг Мартин исчез. Только что его голова и плечи торчали из воды, и вдруг пропали. Только круги по воде и медленно тонущий цилиндр в середине этих кругов.       Охнув, художник побежал к пляжу. Чуть не навернулся ещё раз. Влетел в воду по пояс, а дальше поплыл по-собачьи, пока не доплыл до цилиндра. Попробовал ногами достать дно - и не обнаружил его. Так значит, под ногами поэта просто-напросто оборвалась земля, и он провалился в яму. Но насколько она глубока? Два, три, четыре человеческих роста?       Поборов панический ужас, Дэйл прекратил беспорядочно бить руками по воде, набрал воздуха в грудь и нырнул...       Утро застало художника на берегу. Вместо запланированного бегства он спасал жизнь другу. Его стараниями из лёгких Мартина вылилось второе Румаре. И кажется, треснуло ребро.       И всё, чего он добился, слабенького пульса, прерывисто дыхания и бессмысленного взгляда. Как у только что родившегося младенца. Поди пойми: Мартин ли это, или душа его улетела в Этериус, оставив на земле ненужную, хоть и живую оболочку. Любой лекарь сказал бы, что Дэйл опоздал, и мозг его друга уже умер, отсюда и пустые глаза.       Идти Мартин тоже не хотел, или не мог. Некоторое время он ехал на плече художника, потом тот скампыхнулся и взвалил его себе на руки. И понёс неведомо куда. Почему-то в его голову не пришла мысль, что место его в доме, принадлежащем его матери. Ноги несли его в рабочий район. В сторону мануфактуры, ласково подмигивавшей огоньками ночью. Теперь она казалась массивной, чёрной и страшной, вдобавок, выбрасывала в воздух столб дыма, но ночное впечатление было сильнее. И Дэйл брёл, шатаясь, как зомби, при этом не чувствуя тяжести тела на руках. И не знал страшной тайны этой мануфактуры, точнее, одного из её цехов. Откуда ж ему было знать, если он никогда не держал орудия тяжелее кисти...       Этот завод, как и многие, стал пристанищем разорившихся и "освобождённых" крестьян. Их манили баснословными заработками, и вначале так и казалось - сроду бедные крестьяне не держали в руках столько септимов зараз. Но постепенно выяснилась и тёмная сторона этого счастья...       Рабочий день длился двенадцать часов - если ты выполнишь дневную норму. Не выполнишь - будешь работать восемнадцать часов, а то и круглые сутки. И постепенно у неуспевающих работяг начала накапливаться усталость. Одна из сестер безумия... Производственные браки, травмы по неосторожности стали частой проблемой завода.       Спохватившись, мануфактурщики сократили рабочий день до восьми часов, уменьшили дневную норму. Но неприятный процесс уже был запущен. В одном из цехов начали пропадать люди. Те, что до сих пор числились в невыполняющих. Они оставались, чтобы наверстать норму - и больше их никто никогда не видел. Тут-то всех обуял ужас. От простых работяг до высшего начальства. Постепенно из опасного цеха начали разбирать и перетаскивать станки и прочее оборудование. Спешно построили новую кирпичную коробку. И на момент, когда на территорию завода явились двое сумасшедших, проклятый цех был пуст. Но замуровать его не успели. А до пропускной системы не додумались...       Дэйл Сальваторе ослеп от слёз. Плакал он от обиды, от злости и от того, что у него отваливались руки. И ещё от того, что проклятая флейта, притихнув на час, продолжала визжать в его голове... нет - греметь, и никуда от этой музыки было не деться. И сопротивляться ей тоже не получалось. Безумный Крысолов поймал своих крыс, и одну уже утопил.       А когда он проморгался, то не сразу понял, куда забрёл. Заводы были продуктом новой эпохи, и для богемного художника представляли зрелище странное и пугающее. А опустевший цех - и подавно. Двемерское подземелье? Нет, ибо "гномы" использовали золотистый металл крепче любого чугуна и гибче стали. То, что удавалось найти, не потемнело и не покрылась ржавчиной. А повторить сплав даже в современных условиях было непросто и дорого. Так что местная "пещера" не принадлежала двемерам. Ибо те брошенные детали - гайки, шестерни, болты, вал и даже матрица для штамповки - были сделаны из чугуна и стали, слегка поржавевших и покрытых вонючей субстанцией, в которой те, кто разбирались, опознали бы смазку. Очевидно их бросили, сочтя негодными.       А посередине бывшего штамповочного цеха возвышался нечто чужое не только этому цеху, но и этому миру. Это казалось сиреневым зеркалом, обрамлённым вычурной рамой. Диковинные растения, раковины - и три лица. Выражение лица одного напоминало Мартина в последние дни: обвисшие губы, опущенные глаза. Другого - самого Дэйла, когда на него нападал вдохновение: безумная-безумная радость. И третье, вернее, разинутой рот третьего служил рамой для этого "зеркала".       У художника было совсем немного времени, чтобы осмотреться. И, увы, это никак ему не помогло. Он не был магом или жрецом, иначе бы понял причину несчастья, постигшего завод. Даже щит Хранителя имел множество брешей. Сквозь эти бреши не могло проникнуть войско даэдра, но могли пройти вызванные существа из Планов, а также, при особых условиях, сами Принцы. Хирсин в его Аспектах, Сангвин и Шеогорат в человеческом виде. А когда накапливались эмоции нужной окраски, то открывались врата. Вот так коллективный неадекват, созданный усталостью работяг, пробудил к жизни Врата Шеогората, и они открылись прямо в штамповочном цехе. Вначале их видели только те, кто совсем дошел до ручки, потом их стали замечать и другие. И когда начали вывозить оборудование, они уже устоялись и были видны днём и ночью.       Не был Дэйл Сальваторе магом, и воля у него была слабовата, к тому же основательно подточена безумием. Оттого и не присмотрелся он внимательно к подозрительному "зеркалу", а подчинился флейте Крысолова и шагнул в него...       ...Бабочки хлестали его крылышками по лицу. Разговор с чопорным бретонцем помнился смутно. Какое такое царство Безумия? Что за господин? Потом всё это рассыпалось мотыльками.       Художник опустил на траву полуживое тело друга и присел рядом. Куда идти, он откуда-то знал. Но до ближайшего городишки было довольно далеко, а руки и ноги у него устали.       Он не заметил, как заснул... - Госпожа... Господин? - Госпожа, - вздохнула Элль и потёрла глаза. Ей хотелось спать, как всегда, когда минует ночь Шеогората. Волну Великого Безумия царство пережил без особых потерь, даже трупов не было. Молодцы, Аурил и Мазкен, выдюжили. - Госпожа, в общем, в наше царство проник живой. - Кто? - Ты не поверишь, тот самый художник. Дэйл Сальваторе. - Да? - подняла брови Элль. - И как он? - Почти полностью невменяем, но за друга боится. И поэтому "почти", а не "абсолютно". - А друг что? - Ну... как тебе сказать... - Говори, Хаскил. Говори. - Он и жив и мёртв одновременно. - Это как?! - Ну, его душа прошла Вратами несколько раньше, чем его друг и его же тело. Тело приехало на руках художника, и представляет собой... овощ. Мозг умер. Элеонора, что с вами? - Звёзды сошлись... - глаза Элеоноры Блэквуд переполняло сияние. В них было всё. Безумная надежда. Неверие. Радость. Боль.       Она тут же взяла себя в руки. - Хаскил, организуйте ему и... Мартину безопасный проход. Телегу им дайте, что ли. Не хватало, чтобы Релминины эксперименты их сожрали. Пока я не проверю, я не имею права что-то предпринимать...