Шео, замени меня!

      По меркам мира так называемых "нормальных" людей Дэйл Сальваторе, несомненно, считался безумным. И не только считался, но и был. Но, как и все безумцы, об этом даже мысли не допускал.       А теперь, когда очутился в плане Безумного Бога, решил, что сходит с ума. Ибо - давно никакие Даэдра не давали о себе знать. Ходили страшные легенды о Кризисе Обливиона и страшных Вратах Мерунеса Дагона, из которых никто не возвращался. Никто, кроме Защитника Сиродила! И насмотревшись ужасов завратной реальности, несчастный герой повредился в уме и шагнул в иные Врата, принадлежащие Шеогорату, да так и сгинул там. Или - вернулся, но иным. Или - вернулся излеченным от своего безумия и жил обычной жизнью, пока не началась война с Альдмерским Доминионом.* Словом, сколько людей, столько и трактовок. Про остальные планы Даэдра и вовсе информации было катастрофически мало. И тут вдруг мир, живущий вопреки законам логики и физики, населенный психами, могущими дать фору самому Дэйлу. Как тут не сойти с ума?!       Его первые шаги по царству Безумия были относительно лёгкими. Он без приключений дошёл до Пасваля с тяжёлым телом Мартина на руках. Там его встретили, натурально, хлебом-солью. То есть, вынесли навстречу каравай размером с площадь. Его с трудом удерживали двадцать человек, половина из которых, вдобавок, пытались отплясывать. От этого удивительное мучное изделие непрерывно тряслось, как гигантская черепаха-эпилептик, и его румяная корка треснула во многих местах. Следом, натужно пыхтя, два дюжих каджита и один тщедушный босмер катили солонку, похожую на пивную бочку, которую по субботам возили по улицам Имперского города, поставленную на колёса и запряженную двумя битюгами. Потом эту солонку подняли с помощью троса и подъёмного крана, опрокинули и торжественно посолили гигантский хлеб, а после оный съели, предоставив право первого укуса гостю. Проще говоря, Дэйлу отломили кусище размером с приличный поднос, и он мужественно его уничтожил. Хлеб был, кстати, очень вкусный: мягкий, чуть сладковатый, пряный и отдавал... хорошим сыром. Хотя как может отдавать сыром хлеб, для художника было загадкой.       После этого переевшего, даже обожравшегося гостя провела к вратам некая учёная леди, по виду данмерка, и всю дорогу развлекала его рассказами о своих "детках", особенно о Страже. Хлеб, и так с трудом удерживаемый внутри, от таких откровений полез наружу. Пришлось стиснуть зубы и сделать пару-тройку глотательных движений, чтобы он успокоился.       Эта самая "детка" продемонстрировала гостю свои умения, исполнив перед ним устрашающий танец с саблями, но маму ослушаться не рискнула и с дороги убралась. Сердце Дэйла провалилась в пятки, освободив место куску каравая.       А позади монстра его повстречал тот самый занудный господин из комнаты с бабочками. - Что, наше гостеприимство оказалось для тебя неожиданным? - поинтересовался он и даже головой покачал, напоминая собой попугая. - Так разнежился, что даже про друга забыл. Ай-яй-яй...       Дэйл вздрогнул: "Скамп! Мартин!!!", заозирался и обнаружил тело своего друга на тачке. Её ручку придерживал какой-то жирный орк, похожий на мелкого лавочника. - А на чём ещё можно возить овощи? - с самым серьёзным видом спросил Хаскил, а именно так звали чопорного господина. - Правда, пришлось его привязать, чтоб не укатился. И хлеб мы ему тоже дали, человек всё же, и тоже приглашен моей Леди. Правда, жевать он не в состоянии, а продукт переводить жалко. Можешь его алчущим скормить или сам съесть. Ха-ха, не друга, а хлеб, конечно, - рассмеялся чопорный бретонец, разглядев в глазах соотечественника проблеск страха. - Но предварительно - выбери Врата. Их двое. Помнишь, красный или зелёный леденец... Красный съешь - будет весело. Зелёный - грустно. На первый взгляд выбор очевиден, но веселье тоже бывает безумным и дурным, а элегическая грусть - то состояние, которое так любил твой друг, оно его вдохновляло... Впрочем, сейчас он ничего не может решать, так что решение принимать тебе, мой юный друг.       Дэйл Сальваторе задумался. Он боялся и красной, и зелёной конфетки. Он отлично помнил, от чего ему было особенно весело, и чем всё это обернулось. Похабный "Портрет Лилии с яшмовыми вратами" он написал под воздействием абсента, и под абсентовым похмельем врезал ухажёру Лилии и заказчику портрета. Что и обернулось для него катастрофой и чуть ли не бегством. Но зелёненькие конфетки Мартина - его грусть и элегия, переросшие в затяжную депрессию, и привели в итоге к его самоубийству.       "Нет уж, хватит с Мартина", - подумал художник. - "Если я правильно понял Хаскила, у меня есть шанс его спасти. И если я хочу это сделать, я не имею права давать ему зелёный леденец. А со своим безумием я как-нибудь справлюсь, в конце концов, я ещё относительно вменяем". - Красненький, - храбро и весело сказал он. Ну, ему так показалось, по крайней мере. - Держи свой леденец, мальчик, - весело улыбнулся Хаскил, погладил его по голове и вручил ключ, вырезанный из красно-оранжевого кристалла. - Это Мания. Ищи такой же замок, и не вздумай перепутать...       Твари назывались Алчущими и явно находились под воздействием каких-то трав. Такие себе голые обезьянки с пятнами, подозрительно напоминающими разложение, с красными глазами, когтистыми лапами и акульими челюстями, в которые хотелось дать, чтобы зубы выпали. Дэйлу как раз продемонстрировали, на что способна такая "обезьянка", скормив им какого-то неудачника. Это был нелегал или воришка, без спросу проникший во Врата. Но Дэйл успел заметить, что на парня надета промасленная роба, и загрустил. Бедняга рабочий, и при жизни был несчастным, и смерть принял лютую и мерзкую.       Да, ему поведали о том, где именно располагаются Врата и кто в них в основном попадает. Он заметил, что половина толпы одета в серые рубахи и штаны, картузы, всё это выполнено из грубых тканей и висит мешком, вдобавок покрыто пятнами грязи совершенно не природного вида. Масло, лак, мазут, что-то ещё маслянистое и неприятное с виду... Руки и лица ребят тоже были у некоторых выпачканы в этой дряни. Как объяснили ему, на момент попадания у парнишек мысли варьировались между "Ура, я сделал норму!" и "Скамп, опять не вышло, как же я устал, пойду повешусь"...       "Деньги - зло", - решил Дэйл, - "Особенно если они тебе текут ручейком, а хозяину - бурным потоком"...       Так вот, эти Алчущие были заряжены в телегу, как кони. На эту телегу художник и водрузил тело Мартина Страстоцвета. Помог ему, кстати, бывший рабочий, пересыпавший своё бормотание болтами и гайками, он обозвал Мартина производственным браком, Дэйлу пожелал скорейшей починки и предложил: - Хочешь, я подарю тебе ключ тридцать два на тридцать четыре?** - Зачем? - удивился художник? - Как зачем? Заклинит, так расслабишь. А ослабнет, так закрутишь. Не забывай: чтобы туже, по часовой стрелке, а наоборот, против.       И вручил Дэйлу гаечный ключ. Далёкий от всякой техники художник принял его за крабью лапку, только с клешнями по обе стороны. - Цени наше гостеприимство, - крикнула напоследок данмерка, как её, Релмина Вереним, и Дэйл Сальваторе согласился: он ведь тоже нелегал, но его пропустили и даже одарили. А могли натравить Алчущих или Стража.       Свой выбор он проклял уже через час пути. Нет, "лошадки" его слушались, трусили себе по дороге и даже отпугивали всякую костяную нежить непонятного вида. Дело было в другом.       Через час ему захотелось плясать и петь. Через два - он это сделал, стоя прямо на телеге, и спровоцировал этим подобие митинга - за ним пошли странно одетые господа, все в пёрышках и лоскутках ярких цветов, немелодично завывая "Уа хэ! Уа хэ! Уа хау хау э!" и подыгрывая себе на детской дудочке. Так и доплясали до середины пути, после чего устали и как ни в чём не бывало ушли в противоположном направлении. И тут бы Дэйлу спокойно вздохнуть, ибо стемнело и на небо выползли радужные созвездия и туманности, и странное веселье отпустило, но...       Ночь - время призраков, и задремавший было художник чуть не заорал: Мартинов в телеге было двое. Один из них лежал брёвнышком, а второй сидел на бортике телеги и уныло болтал ногами. На лице его была написана вселенская скорбь. Такой у него не было даже в самые печальные времена. Даже перед самоубийством. - Ну что смотришь? - таким же унылым, как и его лицо, тоном произнёс Мартин. - Эмм... жизнь какашка? - предположил Дэйл. Почему-то, глядя на Мартина, ему в голову пришло именно это. - Жизнь? Где ты видишь жизнь? Мы умерли, друг мой, и попали в рай. Или в ад, это как посмотреть. - Но ведь я-то вполне живой, - возразил художник. - Да и ты тоже, вроде как. - Именно что вроде, - буркнул поэт. - Знаешь, в первый раз вижу со стороны собственное тело и как ему меняют подгузники...       Дэйл почувствовал, что уши его пылают. Делать это ему пришлось уже дважды, и не сказать, чтоб ему это понравилось. Тут и собственной-то лялечке не всякий мужик решится пеленки менять. А тут взрослый, довольно крупный мужчина. Брр! - Сочувствую, мне тоже противно, - вздохнул Мартин. - Лучше бы я умер. По настоящему. Жить вот так, овощем, не об этом я мечтал. К тому же как-то несправедливо: ты оказался живым, здоровым и в раю, а я полутрупом и в аду... - Ты о чём? - похолодел художник. - Да о том, что мы с тобой в царстве Шеогората, балда! - неожиданно вскипел призрак. - В его "весёлой" половинке, Мании! Почему ты выбрал её? Ты же "маньяк"! Ты или смеёшься или дерёшься! Моё же место - в Деменции! Для меня - её печаль и слёзы, серебряные и тёмные тона! А тебе бы это компенсировало твою маньячную натуру! Посмотри сам: ты не успел проехать и половину пути, как пустился в танец! А что будет дальше? А мне, а мне это разноцветье слепит глаза! Я не могу в такой безвкусице! Я и женщин-то в пёстрых платьях никогда в дом не приводил, ибо ни одна леди не оденется, как базарная гадалка!!! - Выговорился, дружок? - обманчиво ласковым тоном произнёс Сальваторе. Поэту почти удалось вывести его из себя. - Да потому, что я выбрал жизнь! И в первую очередь для тебя, скотина ты неблагодарная! Твоё тёмное изящество чуть не стоило тебе жизни! Доэлегировался, догрустился при лунном свете, чуть из-за бл... куртизанки не скопытился! Хочешь ещё раз? А вот шиш тебе! Если это и впрямь Дрожащие Острова, наймусь в слуги к Шеогорату, а в награду попрошу тебя спасти! - Дурак что ли? - покрутил пальцем у виска Мартин. - Я хотел умереть, и мне это почти удалось, а ты зачем-то помешал. И теперь собираешься служить кому? Шеогорату? Да ты знаешь, что он с тобой сделает? Стою ли я этого? - Стоишь. Не знаю, как для тебя, а для меня дружба не пустой звук. А что сделает... Ну хуже чем было, вряд ли будет.       От такого откровения призрак поэта онемел, и дальше ехали в молчании.       Каждый думал о своём.       Дэйл Сальваторе - о том, с какой неприглядной стороны ему открылся друг. При жизни... будем называть вещи своими именами... Да, при жизни он таким не был. Или - был? По сути, ничего страшного с ним никогда не происходило. Жил не как сыр в масле, но денег ему хватало, а в лучшие времена и сам Дэйл с ним делился. Не было у парня поводов экономить на себе, и на баб хватало. А щедрость? Ну, за гроши сдавать квартиру и проставляться по праздникам - разве ж это щедрость!       Только вот слабоват оказался приятель. Первое же серьёзное испытание - любимая проституткой оказалась - и он сломался. Вот только разве ж это испытание? Не доводилось ему от полиции*** бегать из-за куска хлеба. Попрошайничать не доводилось. Плыть "зайцем" в трюме с крысами - не доводилось. Болеть и не иметь возможности купить лекарство - не доводилось. Всё это Дэйл проходил - и выжил. И хочет жить! А этот - скис. Может, и правда зря старается художник, тем более "спасибо" ему никто не сказал. Ещё и обзывается! Выходит, что лишившись оболочки, Мартин лишился тормозов? А лишившись тормозов, превратился во что-то менее приятное, чем казался?       Что же касается Мартина, то он страдал. Как и положено призракам, лишённым тела. Он горевал о своей неудавшейся судьбе, о стихах, не нашедших признания и о том, что даже после смерти не нашёл покоя. Потому что тело, лежащее в повозке, для него было всё равно, что труп. И ладно бы он угодил в Этериус, как и хотел! Или к Меридии! Или к Азуре - обе даэдрические барышни, по обрывкам сведений, были вполне симпатичны! Но к Шеогорату! Да ещё в Манию! Боги, какой же дурак этот Дэйл!       Почти у самого города на них напали какие-то костяные химеры с крупную собаку величиной, но Алчущие и Дэйл, вооружившись дрыном, их отбили. Чем поразили Мартина. А потом прибежала красивая девица в позолоченных доспехах, точнее, в бронелифчике и бронетрусах, с большим мечом, и помогла добить напавших. - Так вы и есть гости? - скептически хмыкнула она. - Не бойцы. И тем более не герои. Хотя нынче кто только героями не становится. И ладно ты, - ткнула она пальцем Дэйлу в грудь. - В тебе есть стержень. Но этот - размазня размазнёй! Таких в Деменции пруд пруди, и они там быстро сливаются с обстановкой. Становятся плакучими ивами или пеньками замшелыми. Правда, если его стихи понравятся Госпоже, то она может и уговорить Господина, дадут твоему дружку бессмертие. Ну тебе-то точно дадут, - расхохоталась аурил. - Твои картины как раз для нашего царства! Ладно. Следуйте за мной. Тележку придётся оставить в... кхм... конюшне. Или алчнюшне? Носилки твоему дружку выделим. Даже донесём. - А у вас нет мужчин? - удивился Дэйл, глядя на то, как две такие же изящные барышни берут носилки с тяжёлым телом полунорда. - Есть, - сказала предводительница. - Но мало. И они слабые, вроде вот... его, - махнула она дланью на призрак. - Ты иди, не стой, Госпожа повелела привести тебя в относительно здравом рассудке. А будешь так зависать - окончательно свихнёшься. Это же Блисс! - Но почему Госпожа-то? Вроде Шеогорат мужик... - не удержался Сальваторе, делая первый шаг по золотистым камням мостовой. - Потому что их двое. Госпожа, которая сидит на троне и помогает таким как ты найти своё место в нашем царстве, и Господин, который и есть безумие. Он живёт в разуме Госпожи, и каждую вторую ночь подменяет её, занимая тело. Даже облик прежний принимает! И горе тем, кто слышит его зов! - аурил подмигнула Дэйлу и расхохоталась.       Угроза золотой женщины не была беспочвенной: если всё, что окружало Дэйла и Мартина на протяжении пути в Нью-Шеот, отличалось яркой, безумной красотой, каковую хотелось запечатлеть на полотне (но не воспеть в стихах!), то сам Нью-Шеот, точнее его "золотая" половинка, была чистым безумием. Безумием красоты.       Столько чистых красок, прямо-таки звенящих, пылающих, художнику не встречалось нигде. Собственные картины показались ему унылыми и скучными, а желание взять кисть - усилилось стократно.       "Только где взять такую краску, чтобы не потускнела, а полностью отражала сияние этого безумного города", - подумал он. - "Говорят, некоторые художники добавляли в свои краски некие вещества, от которых они и их близкие болели и умирали... Зато их картины сияли века!**** Я готов умереть ради такой палитры! А Мартин - тупица, раз не ценит этого чуда!"       Он оглянулся на приятеля. Бедняга шёл, прикрывая глаза ладонью и сильно морщился. Ему явно было плохо. Но шёл бодренько и вёл себя при этом вполне адекватно: не скулил, не проклинал судьбу и друга, и даже на приветствия отвечал вовремя, хотя даже при жизни частенько впадал в прострацию и отвечал невпопад. Красненькая конфетка ему не понравилась, но явно пошла на пользу. - Деменция тоже красива, но по-своему, - вдруг произнесла аурил. - Твой друг бы оценил... и потерялся в ней, ибо слаб душой. А так как твоя задача - дойти до Дворца и довести его в целости и сохранности, то ты правильно сделал. А ну кыш! Фу! Плохая собачка! - стражница шлёпнула по макушке парня в одной набедренной повязке. Он на четвереньках кружил вокруг процессии, нюхал всех, взрыкивал и даже пытался укусить. Расу его определить было сложно - настолько он был тощий. Не редгард и не мер, и уж точно не зверолюд. Получив шлепка, парень обиженно заскулил и упрыгал в подворотню - как был, на четвереньках. - Это Пауль. Так он безобидный, но к чужим относится настороженно, - пояснила золотая. - Ну иногда... это... задирает лапку перед вертикальным объектами - метит территорию. Не обращайте внимания.       Мартин скривился, а Дэйл заржал. Произошедшее почему-то подняло ему настроение. - А вообще, здесь надо быть осторожнее. Большинство местных давно мертвы и существуют в подаренной Господином оболочке - пока он окончательно не выпьет их души. Или же бессмертны - за особые заслуги им даровано право бесконечно жить и воскресать после нечаянной гибели. Поэтому они не ограничены в своей агрессии. Маньяки, к примеру, часто убивают ради развлечения или удовольствия. Дементные же - от страха или обиды. Пауль к примеру убить не способен - только по неосторожности, ибо думает, что он добрый дворовый пёс. А вот есть у нас Ричи - дуэлянт. Он вызывает всех и по малейшему поводу. Например, за слишком яркие штаны или такой же плащ, как у него. Хорошо, что драться не умеет от слова вообще. Ну вот, мы пришли.       Аурил постучала колотушкой, после чего потянула за кольцо. Дэйл в последний раз оглянулся на Блисс, медленно заполнявшийся пёстрой толпой - утро наступало, и одеяния местных были пёстрыми, даже кричащими. Подождал, пока в ворота пройдет Мартин и пронесут носилки с его телом. И тогда вошел туда сам. - Эк его скрутило-то, - с неудовольствием произнесла Элль. - И с чего я взяла, что он похож на Мартина...       Она отложила зеркало и вздохнула.       Зеркало это было её личным изобретением. Что ни говори, а чувствительность Шеогората к безумию и безумцам на её собственном самочувствие сказывалась плохо. Походи-ка с головной болью и разноцветными искрами в глазах, послушай отголоски чужих безумных шепотков! И когда нужда в ловле из общей массы отдельно взятых безумцев отпадала, она полностью закрывала свой разум и брала в руки зеркало. Достаточно было послать артефакту чёткий образ - и он показывал всё. Где объект слежки, что делает, что делают с ним...       Наблюдение за Сальваторе и Страстоцветом дало всё - и ничего. Эти двое не обманули Элль: будь она прежним Шеогоратом, немедленно затеяла бы конкурс на место советника. Или советников. Более честных представителей противоположных сторон ей не встречалось! Дэйл - полдороги плясал, стоя на телеге, Страстоцвет (язык не подымался назвать его Мартином) - другие полдороги ныл.       И чем больше ей нравился художник, не оставлявший надежд порисовать даже здесь, на Дрожащих Островах, не пожалевший себя ради друга, тем меньше симпатии она испытывала к Страстоцвету. Красивый, талантливый, здоровый как конь - жить бы да жить. А он всё ноет, унылится. В шлюху влюбился - подумаешь! Ну погоревал - и взял себя в руки, другую встретишь...       Тут Элль обругала себя. А она со своей любовью к Мартину Септиму - лучше была?       "Нет, определённо лучше", - решила она. - "Ведь не побоялась, пошла до конца, и даже подруге помогла в её квесте!***** И Шеогорату не дала себя поглотить! И Мартина нашла, в конце концов, пусть и не в телесном воплощении! А этот ни одной девки рядом удержать не может, при всех его талантах! Вот третья у него была вполне ничего! И его любила! Так и её заманал своим нытьём о самоубийстве и красивой смерти! Вот и поддалась уговорам родителей, выскочила за богатенького. Теперь у него в шелках ходит и с серебра ест, а вот счастлива ли? Не знаю"...       Но что делать с этим самым Страстоцветом? Внешне он как раз здорово походил на Мартина - юного Мартина, который ещё не стал Септимом. И глаза, глубокие, синие - если бы не выражение, был бы вылитый Мартин! А что если...       "Нет, пока нельзя. Время тикает, но ещё не пришло. А Дэйл может и не выдержать. Да и какое право я имею забирать их себе, когда их таланты нужны Нирну!"       А нужны ли? Раз сразу не признал.       "Но главное, Дэйл так просто не отдаст друга. Он будет бороться за него. Даже если тот будет сопротивляться. И сделает всё, чтобы спасти. И пока он борется, тело Страстоцвета будет жить. И мне ничего не остаётся, как испытать их на прочность. И если сила Дэйла окажется сильнее слабости Страстоцвета, мне придётся их отпустить"...       О том, что в случае неудачи у неё может совсем не остаться времени, Элеонора старалась не думать. - Входи, герой, - сказала она. - И этого... другого героя сюда тащи. Все крысы, зайчики и волки с медведями ошиваются в Пасвале, а разные неведомы зверушки тусуются в городе. Надеюсь, вы не относитесь ни к тем, ни к другим?       В голове у неё раздались аплодисменты. Это Шеогорат апплодировал своей ученице.