Певчее сердце

            Когда родилась Маша Климова, до конца существования СССР оставалось ещё восемнадцать лет. Её отец был директором крупного универсама, поэтому в семье всегда царил достаток, и мать могла себе позволить не работать: на неё не распространялся закон о тунеядстве, так как она была замужем и растила троих детей. Она вышла из профессорской семьи, до брака успела совсем немного поработать учителем младших классов, а с рождением детей стала домохозяйкой. Старший брат Маши умер в детском возрасте, осталась лишь сестра Галя. Свою привязанность мать распределила между ними неравномерно: Галя была любимицей, а Маша — на вторых ролях.             Музыкальный талант обнаружился у Маши в раннем детстве, и в семь лет её отдали в музыкальную школу при поддержке отца, а мать считала, что это «пустое баловство» будет только отвлекать дочь от учёбы. Но слово отца перевесило. Позднее он поддержал её дальнейшее решение учиться академическому вокалу. А Галя пошла в бухгалтеры.             Выиграв в начале девяностых международный конкурс оперных певцов, Маша, а точнее, уже Мария Климова начала получать контракт за контрактом. Она ездила по всему миру с выступлениями и зарабатывала хорошие деньги. Отец к тому времени умер, и не привыкшая работать мать оказалась на содержании у детей. Галина трудилась обычным бухгалтером, весь её заработок уходил на нужды её собственной семьи. Она считала, что незамужняя сестра, к тому же звезда оперы международного класса, имеет гораздо больше финансовых возможностей. Да и время было непростое — «лихие девяностые», когда каждый, чтобы выжить, крутился как мог. У зятя Марии то и дело возникали трудности с работой, порой ему не платили месяцами, и часто семья жила на одну зарплату Галины, которая сумела устроиться удачнее мужа и хоть что-то получала. Любовь Григорьевна, с возрастом под пятьдесят и всего лишь с двумя годами рабочего стажа за плечами, не смогла никуда «приткнуться». И молодые-то порой сидели без работы, что уж говорить о ней.             Приезжая домой, Мария слышала от матери только ворчание, жалобы, упрёки. Та жаловалась на Галю, которая вся была в работе и своей семье, а к ней показывалась на глаза только по праздникам. Вот такой чёрной неблагодарностью отплатила любимица за её материнскую жертву.             — Всю себя ей отдала, и что теперь? — сокрушалась мама. — Только в Новый год и видимся.             — Мам, ну я же с тобой, — пыталась утешить её Мария.             — Пф! — хмыкала та. — Тебя ещё реже вижу. Ты ж у нас звезда теперь. Мировой величины. Куда нам до тебя, с нашим свиным рылом да в калашный ряд!             Напряжённая работа не оставляла времени на личную жизнь. Упиваясь зрительской любовью, Мария всё же ощущала в душе пустоту, которую не могло заполнить ничто... Маме от неё были нужны только деньги. И их всегда было мало, сколько ни дай. В то время как зал «Ла Скала» взрывался овацией, сердце молодой примы жило надеждой. Может, хоть в этот раз мама улыбнётся, обнимет, скажет: «Я горжусь тобой, доченька!»             Этих слов она от матери не слышала. Даже когда купила родительнице машину, загородный дом, шубу... В ответ она получала лишь недовольство и новые жалобы. Она старалась приезжать домой как можно чаще, но на душе после встреч с матерью становилось только тяжелее. Немало нервов Марии потрепал Николай — бойфренд матери, с которым та сошлась, устав от вдовства. Этот престарелый альфонс — оказывается, бывают и такие! — не имел постоянной работы и представлялся женщинам деятелем искусства, художником, непризнанным гением. Он и правда пописывал какие-то картины, которые Марии показались откровенной мазнёй. Этот лысеющий дамский содержанец, собрав остатки своего мужского обаяния, очаровал мать и сел ей на шею. Та стала просить у дочери больше денег — теперь ещё и на Коленькины нужды. А запросы у Коленьки были — ого-го. Он любил дорогую выпивку, тусовки, брендовую одежду, а вскоре потребовал и собственную машину.             — Мам, для тебя лично мне ничего не жалко, — сказала Мария. — Ты — мама и всегда ею останешься, какими бы ни были наши отношения, но содержать чужого безработного дядьку я не согласна. Этот твой Коля — просто проходимец, живущий за счёт женщин.             — Коля художник! Он артист! — причитала мать. — Он творческая личность! Он гений! Ему для творчества нужен крепкий тыл, чтобы он мог созидать, не отвлекаясь на добычу средств к существованию! Бедность убивает искусство. Художник не должен быть голодным, это совершенно идиотская поговорка!             — Мам, ты как будто вчера родилась, — устало поморщилась Мария. — Никакой он не гений. Это самый обыкновенный альфонс, да ещё и далеко не первой свежести.             Любовь Григорьевна в оскорблённых чувствах хлопнула дверью своей спальни, а Коля невозмутимо потягивал виски со льдом в комнате, оборудованной под художественную мастерскую. Выгнать его оказалось не так-то просто: мать успела его прописать на свою жилплощадь. Вопрос так и не решился, Марии нужно было отправляться в турне по США, которое она ни отменить, ни отложить не могла: в противном случае ей грозила огромная неустойка. Уехала она с неспокойным сердцем, и неспроста: через месяц мать позвонила в истерике. Коля её бросил, ушёл к другой, более состоятельной даме. Она винила Марию в своих несчастьях.             — Ты как собака на сене! У самой ни ребёнка, ни котёнка, так ещё и матери жить счастливо не даёшь! — рыдала она в трубку.             — Мама, лучше жить одной, чем с кем попало — вроде твоего Коленьки, — жёстко сказала Мария. — Спасибо, такого «счастья» мне не надо.             В Нью-Йорке она, несмотря на отвратительное настроение из-за неурядиц с матерью, блистала как никогда. Голос лился, звеня, как золотая арфа, как колдовская скрипка — какими только сравнениями и эпитетами её не награждали потом в прессе! Внешностью она отличалась тоже весьма яркой: брюнетка со жгучими южными глазами, персиковой свежестью щёк, гладкостью роскошных плеч. Этакая сочная испаночка, чуть-чуть склонная к полноте, но с женственно-изящной талией, подчёркнутой корсетом под пышным платьем старинного фасона. Этот корсет был удобен и не сдавливал рёбра, не мешая пению, но красиво и эффектно приподнимал её грудь. Родинка справа притягивала восхищённые взгляды к её декольте с прозрачно-розовой, шёлковой кожей, и издали казалось, будто она даже пахнет персиками... «Богиня», «Колдунья», «Пантера», «Королева оперы»... После концерта её грим-уборная, как всегда, была завалена цветами, среди которых она обнаружила свои любимые тёмно-красные розы. К букету прилагалась записка: «Прекрасной диве от преданной почитательницы». Ничего особенного, кроме того, что написана она была по-русски, Мария в ней не нашла.             Она переоделась из сценического костюма в элегантное тёмно-синее платье-футляр с воздушной шифоновой накидкой и спустилась, чтобы ехать в свой отель, но рядом с ней на парковке притормозил чёрный сверкающий лимузин. Стекло опустилось, и оттуда послышалась русская речь:             — Несравненная Мария! Не откажитесь, пожалуйста, посетить банкет, устроенный в вашу честь.             Мужской голос говорил вкрадчиво и вежливо, но у Марии пробежали мурашки по коже. Услугами телохранителей она не пользовалась и сейчас поневоле об этом пожалела.             — Простите, а вы кто вообще?             — Не бойтесь, Мария Дмитриевна, это не похищение! — засмеялись в ответ. — Всё совершенно легально. У нас и в мыслях нет намерения причинить вам малейший вред.             Дверца открылась, и показался мужчина в дорогом костюме, но с совершенно непримечательным лицом — увидел и забыл, потом даже фоторобот не составить. Сложения он был, впрочем, весьма крепкого, а глаза — цепкие и холодные. Начинался дождь, и он заботливо раскрыл над Марией зонт.             — Мария Дмитриевна, прошу вас, ничего и никого не бойтесь, — с учтивой улыбкой сказал он, но от взгляда его глаз-ледышек становилось не по себе. — Меня прислали, чтобы отвезти вас не в логово разбойников, а туда, где вас очень уважают, любят и восхищаются вами. Позвольте представиться: меня зовут Константин.             — Константин... э-э... как вас по батюшке? — хмуря лоб, начала Мария.             — Можно без отчества.             — Тогда позвольте поинтересоваться: кто именно вас послал, Константин? Даже если это не... гм... как вы изволили выразиться, разбойники, а вполне приличные люди, мне всё равно хотелось бы знать имена.             — Вряд ли имя моего босса вам о чём-то скажет, — ответил посланец. — Впрочем, ради бога. Вас просит к себе Владислава Сергеевна Василиади.             — Хм, не слышала о ней, — призналась Мария.             — Это вполне объяснимо, — спокойно ответил Константин. — У вас с ней... как бы это сказать? Слишком разные сферы деятельности, чтобы пересекаться в обществе. Вы — человек искусства, а Владислава Сергеевна — предприниматель. Погода, между тем, портится, — заметил он, покосившись на тёмное небо, сыпавшее на землю липкие капельки мелкого дождя. — Лучше бы всё-таки присесть в машину, а то ещё разойдётся, и вы промокнете, дорогая Мария Дмитриевна.             — Не сахарная, не размокну, — хмыкнула Мария. — Константин, я отработала большой концерт и очень устала, а поэтому хотела бы отдохнуть у себя в гостиничном номере. Очень прошу меня извинить, никуда я с вами не поеду. Я благодарю уважаемую Владиславу Сергеевну за приглашение, но вынуждена его отклонить.             — Мария Дмитриевна, увы, отказ не принимается. — Константин улыбался, но его взгляд веял жутковатым холодком. — У меня распоряжение Владиславы Сергеевны, и я намерен его выполнить. Прошу вас, присаживайтесь.             — Я сказала, никуда я с вами не поеду, — охваченная ознобом страха и раздражения, повторила Мария. Но своего испуга она постаралась не выдать, держась с достоинством. — Час уже поздний, я устала, понимаете вы или нет? Я даже не каждое приглашение от друзей принимаю, а от незнакомых людей — тем более.             — Вы всё-таки боитесь, — ухмыльнулся Константин. — Право же, Мария Дмитриевна, не нужно. Намерения у Владиславы Сергеевны самые дружеские, поверьте. Она очень ждёт вас, а ваш отказ её разочарует и огорчит. Она, как и вы, очень занятой человек, и неизвестно, когда ещё представится случай лично пообщаться... Владислава Сергеевна давно мечтала увидеть вас, так сказать, вблизи. Если вы устали, вам предложат комфортабельные прекрасные апартаменты, где вы сможете с удобством отдохнуть — ничуть не хуже, а может, и лучше, чем в гостинице.             Похоже, проще было согласиться, чем объяснить ему причину отказа. Тяжёлое, холодящее чувство накатывало волной, а где-то на дальнем горизонте сознания маячила мыслишка: а может, ничего плохого и нет в том, чтобы встретиться с этой Владиславой Сергеевной, раз уж она такая преданная поклонница. Но всё равно к этому примешивалось неприятное ощущение, будто её не приглашают на встречу, а... снимают, как девицу лёгкого поведения. Или покупают, как вещь. Откуда оно взялось? Может быть, мерцало в холодных непроницаемых глазах Константина, а может, витало в вечернем дождливом сумраке, отражаясь от сверкающего кузова лимузина, овеянного духом роскоши. Очевидно было одно: Владислава Сергеевна, обладая, судя по всему, значительным состоянием, полагала, что весь мир должен вращаться вокруг неё, а все люди рабски расстилаться перед ней ниц, бежать по первому её зову. Красивые ноздри Марии норовисто раздулись от негодования, она фыркнула и вскинула голову, увенчанную пышной причёской.             — Хорошо, я поеду к вашей хозяйке, — проговорила она. — Но только для того, чтобы откровенно высказать, что я думаю о людях, возомнивших себя хозяевами мира.             — Ну вот и славно, — усмехнулся Константин. — Сразу бы так.             Между тем личная ассистентка Катя беспокоилась:             — Мария Дмитриевна, всё в порядке? Вы едете в отель?             Эта девушка весьма скромной внешности, щупленькая и бледная, отличалась выдающимися деловыми качествами и выполняла свои обязанности образцово. Мария с ней не знала никаких забот, любое её поручение выполнялось наилучшим образом, иногда ей даже стоило лишь подумать о чём-то, а всё было уже готово. Чтение мыслей официально не входило в должностную инструкцию Кати, но предполагалось.             — Катюш, езжай, я заскочу в гости кое к кому, — ответила Мария. — Всё в порядке, не волнуйся.             — Когда вас ждать? У вас самолёт завтра в девять пятнадцать.             — Постараюсь не опоздать, Катюш. Всё будет хорошо.             Мария села в машину. В лимузине ей предложили на выбор напитки: шампанское, минеральную воду, охлаждённый чай.             — Ничего не нужно, благодарю, — сухо отказалась Мария, хотя на самом деле изнывала от жажды.             Поездка прошла в каменном молчании. Хотя бы за то, что не донимал её пустой «светской» болтовнёй, Мария была признательна Константину. Когда машина остановилась, он вышел первым и подал ей руку. Погода действительно портилась с каждой минутой: порывы ветра развевали лёгкую шифоновую накидку Марии, швыряя ей в лицо брызги дождя. Не особенно много проку было от зонта, который Константин над ней тотчас раскрыл.             — Поспешим, а то вы вся вымокнете, Мария Дмитриевна, — сказал он.             Они быстро шагали по причалу к пришвартованной белоснежной яхте. Марии помогли подняться на борт по трапу.             — Сюда, Мария Дмитриевна, — направлял её Константин, заботливо и предупредительно придерживая под локоть. — Ух, какая непогода разыгралась! Ну ничего, тут у нас сухо, тепло и светло.             Они очутились в ярко освещённой, отделанной лакированным деревом каюте, обставленной, как гостиная. Светлая мягкая мебель, паркет, ковёр на полу, а на небольшом возвышении — накрытый белоснежной скатертью стол, сервированный к ужину на две персоны.             — Это — банкет? На двух человек? — двинула бровью Мария, посмотрев на Константина удивлённо. — Или я что-то неправильно поняла?             — Простите, я немного преувеличил, дабы добавить значительности, — без тени смущения признался тот. — А вот и хозяйка яхты, Владислава Сергеевна!