Певчее сердце

            В каюте появилась высокая и худощавая особа в белых свободных брюках, белой хлопковой куртке с серебристыми молниями и бледно-бирюзовых парусиновых туфлях с декоративными шнурками. Одежда сидела с небрежной элегантностью на её стройной, мальчишеской фигуре. Её светлые волосы, завитые крупными локонами, были взбиты в стильном беспорядке — этакая золотая копна упругих кудрей, встрёпанных как будто порывом шаловливого ветра. Глаза, пронзительно-бирюзовые и пристальные, были опушены длинными густыми ресницами; под их взглядом Мария вдруг ощутила себя раздетой. Красотой хозяйка яхты не могла похвастаться: её лицо отличалось грубоватыми чертами — крупным носом с горбинкой, широким тонкогубым ртом, сжатым твёрдо, энергично и вместе с тем сладострастно, тяжеловатой нижней челюстью с ямкой на подбородке. Впрочем, если бы такой внешностью обладал мужчина, он мог бы считаться вполне обаятельным — по крайней мере, уж точно не уродом, но для женского лица такие черты были тяжеловесны. В них проступала хищноватая, даже несколько агрессивная, напористая энергия, железная хватка — такой человек точно своего не упустит и недругам спуску не даст. В первый миг Марии показалось, будто перед ней — кудрявый голубоглазый парень изящного телосложения, но Константин однозначно сказал: «Владислава Сергеевна, хозяйка».             — Рада видеть вас, Мария, — сказала Владислава.             Её голос оказался довольно низким, приятно обволакивающим бархатистыми складками сердце. Дополняя «раздевающий» взгляд, он вгонял Марию в смущение — до сухого жара на щеках и в груди.             — Владислава Сергеевна, Мария Дмитриевна жаловалась на усталость, — не преминул сообщить Константин.             — Вот как! — двинула владелица судна прямой и пшенично-светлой, но довольно густой, как туго налитый колосок, бровью. — Что ж, это поправимо. На яхте есть прекрасная каюта-спальня, где можно расположиться для отдыха, не утруждая себя возвращением в отель. Но сначала мне всё-таки хотелось бы перемолвиться с нашей прекрасной гостьей хотя бы парой слов. Не мог бы ты оставить нас, Костя?             — Да, разумеется, — проронил тот и выскользнул в боковую дверь.             — Костя — мой верный помощник, — пояснила Владислава, приближаясь к Марии вплотную. — Надеюсь, он был достаточно любезен с вами?             Бирюзовое нахальство её глаз переливалось, как солнечная морская глубь. Это был какой-то нереальный, тропический цвет — цвет чистейшей воды на песчаной отмели какого-нибудь кокосового острова. Некрасивая — и всё же было в ней что-то такое, отчего лёгкая пьянящая слабость струилась по телу, а мысли сковывала странная неповоротливость. Намерение, с которым Мария ехала сюда, а именно, высказать этой «хозяйке мира» всё, что она о ней думает, — так вот, намерение это с каждым мигом ослабевало, увядало на корню и наконец поникло совсем. Став маленьким и жалким, оно просто затерялось где-то среди солнечных бликов на мягкой лазурной ряби.             — Он был достаточно зануден и навязчив, — без усмешки сказала Мария, зачарованная бирюзовой смелостью неотступных, пристальных тропических глаз. — Я русским по белому сказала, что хочу отдохнуть после большого и сложного концерта, но он заладил своё: «Владислава Сергеевна хочет вас видеть».             Она договаривала последние слова, ощущая на своих губах тёплое дыхание. Владислава даже не приподняла уголков рта в намёке на улыбку, но её глаза ласково искрились и откровенно смеялись.             — Надо же, каков негодяй оказался!.. А я-то его за приличного человека считала!             — Его сложно винить, — в тон ей ответила Мария, сердцем и душой оплывая, как тающая свечка, в голубом огне взгляда хозяйки яхты. — Какой с него спрос? Он всего лишь исполнял прихоть своей начальницы, которой вздумалось на ночь глядя...             Нет, всё-таки желание отомстить, хотя бы словом уколоть обладательницу наглых смеющихся глаз не совсем угасло. Хоть таким образом отплатить за пережитый страх и омрачающее душу раздражение!             — Что же вздумалось этой обнаглевшей особе? — двинула бровью Владислава, мерцая искорками смеха в зрачках.             — Она возомнила, что раз у неё есть деньги, то ей принадлежит всё — в том числе время и силы других людей, — замирая кроликом под взглядом удава, шевельнула Мария губами в жаркой близости от властно-сладострастного рта Владиславы.             — А это не так? — Та не выпускала Марию из плена своей пристальной бирюзовой нежности.             — Нет! — Мария наконец отстранилась, стряхивая с себя наваждение. — Я не принадлежу вам, моё время не принадлежит вам. Я могу распоряжаться им и собой по своему усмотрению!             — Так почему же вы всё-таки приехали? — засмеялись золотисто-русые щёточки ресниц Владиславы.             Бессильная ярость петлёй захлестнула, сжала удавкой горло, и Мария чуть ли не до крови прокусила себе губу.             — Чтобы высказать вам в лицо вот это всё! — выдохнула она.             — Ну, и?.. Легче вам от этого стало? — Прекрасные, белые, как фарфор, зубы Владиславы наконец блеснули в широкой улыбке.             — Вы просто... просто... — Слова не подбирались, в груди Марии жгло от возмущения, щёки заливал сухой жар. Каждое слово вырывалось, как пощёчина, как выстрел: — Просто пресыщенная... обнаглевшая от вседозволенности... богатая эгоистка!             Прикрыв на миг глаза, Владислава проговорила мечтательным полушёпотом:             — Даже проклятья звучат из ваших уст, как божественная музыка! — И, открыв их, закончила с ласково-насмешливым прищуром: — Нет мне прощения. Считаю своим долгом накормить вас и уложить наконец спать. Вы ведь, конечно, не ужинали после концерта?             Поужинать Мария не успела и была голодна до тошноты, до жгучего вакуума под ложечкой, но ни за что не призналась бы в этом сама. В день выступления она всегда держала себя впроголодь — чтобы организм был чист и звонок, и светлая, тонкая энергия музыки струилась сквозь него свободно и легко. С переполненным, набитым едой нутром — какое могло быть пение? Сегодня она вообще ограничилась самым лёгким и скудным завтраком, а в обед выпила только травяной чай. Она была в ударе — вытворяла голосом такой высший пилотаж, обрушивала на зрителя такой мощный и чистый, искрящийся поток музыки, что в кои-то веки сама собой осталась довольна. Обычно строгая и требовательная к себе, сейчас она с удовлетворением сознавала: да, она — мастер. Виртуоз. Она заслужила это звание и имела на него полное право. Она не играла, она горела на сцене, проживала, пропускала через себя каждую роль, кровью и плотью, душой и сердцем СТАНОВИЛАСЬ своими героинями. Потом приходилось ещё долго отходить от такого перевоплощения, переводить дух, возвращаясь в реальность и отделяя свою судьбу от судеб этих женщин. После выступления она всегда чувствовала опустошённость и какую-то светлую и высокую, но безысходную тоску. Она всё отдавала публике, и внутри неё ничего не оставалось — ничего, кроме лёгкой слабости и головокружения, звенящей дрожи нервов и отголосков полёта... Гром овации обрушивался на неё, вызывая почти любовный экстаз. Отдав себя без остатка, она получала ответную любовь зала и купалась в ней, как в жарких, ласковых лучах. Даже самая страстная и безумная сексуальная феерия не могла с этим сравниться.             — Съешьте что-нибудь, Мария, прошу вас. — Владислава жестом пригласила её к столу, полному деликатесов. — Подкрепите силы. Вы их нешуточно потратили сегодня.             — Благодарю вас, не стоит. — Слова застревали в сухом горле, и на самом деле Мария страстно желала хотя бы глоток воды.             — Не стесняйтесь, — снова сверкнула фарфоровым лучом улыбки Владислава. — Я вас никуда не отпущу на ночь глядя, да ещё по такой непогоде. Не ляжете же вы спать голодной!.. Может быть, я и развращённая деньгами эгоистка, но вы — певчая пташка божья. Пташки тоже должны питаться, иначе у них не станет сил радовать людей своей музыкой. — И она со смешком отодвинула стул. — Присаживайтесь, прошу.             Мария чувствовала, что сдаётся — позорно, слабовольно, малодушно. Внезапная человечная простота разговора о хлебе насущном обезоружила её, выбила почву из-под ног, вырвала жало у язвительности и негодования. Она села за стол, блуждая растерянным взглядом по роскошным яствам, красочно оформленным и соблазнительным. Морепродукты и икра, мясо, рыба, фрукты и десерты, больше похожие на произведения искусства, чем на еду... Стол был поистине достоин королевских особ в качестве гостей. А Владислава уже наполняла бокалы шампанским.             — Буквально глоточек... За вас, несравненная дива!             Мария едва пригубила игристый напиток, хотя горло судорожно умоляло о влаге. Но алкоголь, пусть даже лёгкий — не лучшая идея на голодный желудок. Она выбрала сложносочинённые, многослойные сэндвичи — с хамоном, перепелиными яйцами, куриным мясом и вялеными помидорами. Блюдо с ними было обильно украшено свежей зеленью, и Мария старалась налегать на неё. Она ограничилась двумя сэндвичами и всё-таки допила бокал шампанского.             — Благодарю вас, я вполне сыта, — поспешила она объявить. — Всё остальное чудесно и аппетитно выглядит, но набивать желудок на ночь — плохая идея.             — Вы правы, ужин получился поздний. — Владислава также отодвинула тарелку, еды на которой было ещё меньше, чем у Марии. — Но и ложиться сразу после него не стоит, поэтому прошу вас уделить мне ещё буквально несколько минут. Пройдёмте на вон тот удобный диванчик... Да, вот сюда, пожалуйста. Располагайтесь. Чувствуйте себя как дома. Может быть, воды или чаю?             Организм Марии требовал влаги, и она не отказалась от травяного чая. Собеседницей Владислава была приятной — умной, образованной, с легко льющейся, грамотной речью без сленга, словечек-паразитов и вставок — «типа», «э-э» и иже с ними. Образование у неё было техническое, даже целых два — в области информатики и вычислительной техники и механико-математическое. Иностранные языки — само собой разумеется. Фамилия Василиади ей досталась от дедушки-грека. Занималась она автомобилями и нефтью, также ей принадлежали несколько охранных фирм, фирма по производству сигнализаций и охранных систем, ювелирный завод и акции крупных частных российских телеканалов. Здесь она была в деловой поездке. Мария пыталась угадать её возраст — может быть, всего на пару лет старше её самой, а уже хозяйка заводов, газет, пароходов... Скорее всего, не обошлось без помощи родительского капитала и связей, но впечатления представительницы «золотой молодёжи», этих праздных тусовщиков, Владислава не производила. Она работала и была одной из немногих женщин, забравшихся на такую высоту бизнес-полёта в сферах, где в основном властвовали мужчины.             — Вижу, вы и правда очень устали, совсем сникли, — мягко завладевая рукой Марии, проговорила она. — Ну что, баиньки? Пойдёмте, я покажу вам вашу каюту-спальню. Есть и душ, и уборная, так что чувствовать себя будете не хуже, чем в номере отеля. Качка совсем лёгкая — уснёте, как младенец в колыбельке.             Спальня напоминала номер «люкс». На огромной кровати можно было уместиться, наверное, вчетвером, но это ложе предназначалось для одной Марии.             — Хорошего отдыха, Мария, приятных вам снов, — пожелала владелица всей этой роскоши. — Когда вас разбудить?             — У меня самолёт в девять пятнадцать. Часам к семи мне надо быть в моей гостинице, а потом мчаться в аэропорт.             — Хорошо, поняла. Домчим вас с ветерком, ни о чём не беспокойтесь. Спокойной ночи.             — Спасибо...             Ещё раз с задумчивой улыбкой и прищуром бирюзовых глаз Владислава легонько дотронулась до руки Марии и удалилась в свою каюту. А Мария, устало опустившись на мягкий пуф у изножья кровати, выдохнула. Всё закончилось так невинно, учтиво и прилично — страхи не оправдались. Какое-то странное оцепенение, чары владели ею, так что даже трудно было двигаться. Морщась, она долго провозилась с неудобной молнией на спине, но кое-как расстегнула. Воспользовавшись душем, Мария легла в постель, но заснуть удалось не сразу. Чуть заметная качка и правда действовала убаюкивающим образом.             Что всё это значило? В воздухе вокруг Владиславы витало что-то большее, некие далеко идущие желания, которые Мария не смела назвать словами даже мысленно, но не могла не улавливать их эхо своими взбудораженными нервами. Во взгляде, в голосе, в прикосновении руки — вот этом, последнем, после окончательного «спокойной ночи». Особенно в голосе. Смущённая Мария натянула одеяло на лицо, дыша жарким воздухом... Ещё ни один голос не действовал на неё так. Как? А вот так — будто невидимая ладонь легла ей на грудь и погладила, слегка сжала. И заныло, сладко ёкнуло что-то, и вдруг стало горячо и влажно внутри.             Однополые фантазии случались у неё давно, лет с десяти — нечто запретно-сладкое, сокровенное, глубоко спрятанное даже от самых близких людей, но ещё ни разу это не поднималось со дна души столь однозначно и мощно в ответ на голос и касание. Вот это всё — нахально-ласковая бирюза, обрамлённая щёточкой насмешливо прищуренных ресниц, этот рот, на первый взгляд жёсткий, но способный поцеловать очень нежно, глубоко проникая... Бррр, виновато-сладкие мурашки. Вот это некрасивое, неженственное лицо. Чей-нибудь злой и жестокий язык сказал бы — «страшная, как смертный грех». Но эта некрасивость напрочь забывалась, отходила на десятый план и просто исчезала, стоило лишь утонуть в нагловато-ласковой бирюзе глаз, услышать голос, слова, ощутить за ними человека, личность, его интеллект, душу, опыт. Подпасть под чары смелого, чуть дерзкого обаяния, то идущего напролом, то окутывающего мягко, по-кошачьи. Уловить силу за кажущейся хрупкостью. А как же иначе? Деловой мир — не для слабаков. Тем более, в таких масштабах. Птица серьёзного полёта. Да, вот это астенически-суховатое, мальчишеское, андрогинное тело. Его запах. Запах чистоты от одежды и лёгкий след парфюма в воздухе — лишь тонкий ненавязчивый намёк на аромат с нотками вкрадчивой обходительности, уверенной властности, что-то дорогое, элегантное, по-мужски сдержанное.             Вот этому всему — глазам, голосу, рту, парфюму — всё её нутро говорило «да». Безрассудно, да. До сладкого ужаса, да. До стыдливого румянца под одеялом, да. Если бы Владислава сейчас вошла в каюту с однозначным, прямолинейным намерением, она не сопротивлялась бы. Разрешила бы всё и сразу — и рукам, и рту, и глазам. Даже самое жёсткое, грубое. Даже боль выпила бы, как радость. Только ей одной она себя подарила бы, больше никому. Невинной Мария уже давно не была, в юности даже случился эксперимент с девушкой, закончившийся, как всегда у неё, страданиями и расставанием. Ничего путного у неё не выходило, не клеилось. Вернее, начиналось всё красиво, страстно и романтично, а потом запутывалось, затягивалось узлом — хоть на луну вой, хоть беги прочь. То ли потому что любить спокойно и ровно она не умела, скучая без ярких красок и накала страстей, то ли не в скуке было дело, и ей просто попадались «не её» люди — как бы то ни было, сейчас в личной жизни Марии довольно давно тянулась полоса пустоты и пресности. «Эпоха застоя»: с одной стороны, стабильность и спокойствие, а с другой — тоска и эмоциональный голод. Она лечила душевный и сердечный вакуум работой, это помогало, но сейчас как никогда стало ясно, что такая жизнь — и не жизнь вовсе. Суррогат какой-то, к которому можно привыкнуть, как к плохому кофе, но если знаешь вкус хорошего напитка, дешёвка тебя перестанет устраивать.             Ей стало страшно — до сдавливающего обруча вокруг рёбер, до мурашек восторга. И жутко, и прекрасно. «О чём я думаю?! Она ещё ничего такого не говорила, а я в мыслях уже отдалась ей. Что я за...» Накрыл жаркий, удушающий стыд. Она обругала себя самыми грязными словами. Со всеми этими думами ей удалось провалиться в дрёму только к трём часам.             От стука в дверь сон разорвался, как паутинка, отставляя после себя тошнотворно-тягучие, щекочущие нити на гудящей колоколом голове, на душе и теле.             — Мария, доброе утро! У меня для вас завтрак и кофе.             Всё нутро отозвалось единым холодящим «ах!» Бирюзовая усмешка ворвалась освежающим ветерком в стоячее, душное болото сонливости.             — Одну... Одну минуточку! — отозвалась она, откашлявшись спросонок.             Где-то здесь был шкаф, в котором она видела махровые полотенца и халаты... Быстро натянув последний, Мария мельком глянула в зеркало на внутренней стороне дверцы: без косметики (точнее, без сценического грима), с распущенными по плечам растрёпанными волосами. Стало неловко, будто её застали нагишом. Ладно, что уж поделать... Не держать же Владиславу за дверью.             — Войдите, — сказала она, забравшись в халате в постель и натянув одеяло по пояс.              Владислава вкатила столик с завтраком: омлетом с овощами и зеленью, ломтиками поджаренного хлеба с сыром, на десерт к кофе — пирожное с корицей. Всё — в двух порциях.             — Кофе в постель, — объявила она приветливо и бодро. И, улыбнувшись, добавила: — Вы особенно очаровательны с утра, Машенька. Такая по-домашнему милая и естественная... Вы ведь позволите вас так называть? Меня в отместку за это вы можете звать просто Владой.             Вместо вчерашней белой куртки на ней была голубая футболка-поло. Подкатив столик к кровати, она присела на край одеяла, а Марию вдруг пронзил холодок стыда: слишком проницательная эта бирюза... А если все её ночные мысли — как открытая книга сейчас?             — Как спалось, Машенька?             — Как вы и говорили — будто младенцу в колыбельке.             Мария лукавила, приукрашивая действительность, но не могла же она признаться, что полночи думала о... о неприличном? И потому понятие «выспалась» было от неё сейчас так же далеко, как поблёкшие в рассветном утреннем небе звёзды. А между тем часы показывали всего пять утра.             — Простите, что так рано разбудила вас. Просто мне хотелось спокойно, без спешки побыть с вами ещё немного.             Два часа... Всего два часа сна — оттого так и гудел череп, слипались глаза и до истерики хотелось хлопнуться обратно на подушку и вырубиться. Это жестоко, безжалостно — дать поспать всего два чёртовых часа. Можно было хотя бы три — не в пять, а в шесть. Конечно, всё осталось за сжатыми, вяло улыбающимися губами Марии, но бирюза и впрямь была проницательна.             — Ничего, кофе вас взбодрит, — улыбнулась Владислава, кивая на белоснежные чашки, в которых темнела коричневая аппетитная пенка на поверхности душистого напитка.             Кофе был великолепен. Кусок не лез в горло, и Мария осилила только полпорции омлета, а вот десерт «зашёл» легко и непринуждённо. И снова она ловила себя на том, что совсем не видит некрасивости Владиславы; точнее, уже не хотелось применять к её лицу понятия «красивое — некрасивое». Это было просто её лицо — такое, какое есть, и другого не представлялось на его месте.             — Не могли бы вы... выйти на пять минут? — задохнувшись от смущения, пробормотала Мария. — Мне нужно привести себя в порядок.             — Да, разумеется, — сдержанно ответила Владислава.             В сумочке лежала косметичка с минимальным «походным» набором: тушь, помада, карандаш, пудра. Она слегка тронула ресницы и губы, провела спонжем по щекам. Было в её лице что-то средиземноморское — не то греческое, не то испанское, а может, и что-то отдалённо еврейское. А Владислава — прямая противоположность, голубоглазая блондинка северного, скандинавского типа, причём, судя по всему, самая натуральная и чистокровная, вопреки греческим корням.             Платье, облегавшее фигуру, как тугая перчатка, было оснащено длинной молнией на спине: если расстегнуть её Мария с горем пополам смогла, то застегнуть без посторонней помощи уже не получалось, застёжку заело. Как ни выворачивала она себе руки, как ни дёргала за язычок бегунка, ничего не выходило. Слегка порозовев от смущения, она выглянула из каюты:             — Простите, Владислава... То есть, Влада! Вы не поможете мне застегнуть молнию? Её, кажется, немножко заело...             В бирюзе замерцали тёплые искорки, от которых было такое чувство, будто на грудь горчичники поставили. Чтоб не видеть их, Мария поспешно повернулась спиной. «Вжжжжик!» — медленно поползла вверх волшебным образом исправившаяся застёжка, а потом настала оглушительно-леденящая тишина, и руки Владиславы легли на плечи Марии. Они не позволяли себе ничего, просто слегка сжимали, а дыхание защекотало ухо:             — Маша... Когда я вас увижу снова?             Мария стояла, чуть повернув голову к плечу и еле сдерживая дыхание, от которого распирало грудь. На миг её глаза закрылись, шея напряглась, ключицы проступили.             — Сегодня вечером я выступаю в Чикаго.             Владислава стояла у неё за спиной, чуть расставив ноги. Её ладони скользнули выше линии выреза платья, коснулись открытой кожи плеч.             — Я буду там.             И всё — более ни одного прикосновения, ни намёка на вольность, так что Марии даже вдруг досадно стало. Она сама себя презирала и клеймила за это желание, за эту, как она считала, распущенность и всё же не могла, просто не могла противостоять ей. «Да» уже непобедимо закрепилось и вскинуло флаг победителя. «Да» струилось по жилам, как впрыснутый в вену наркотик. Да, она мечтала, бредила и жаждала, чтобы её хотели. Чтобы домогались. Не все подряд, нет! Только Владислава, никто больше. Чтобы голубые чертенята нахально смеялись в её зрачках, а руки скользили по бёдрам, вторгаясь между ними. Но Владислава ограничилась лишь галантным поцелуем руки, когда роскошная машина остановилась у гостиницы. Её взгляд был покрыт голубым ледком пристойности, но за этим щитом Мария всем нутром чувствовала огонь — такой же, как у неё самой. Это было сродни пытке, утончённой и жестокой. Марии выть сквозь стиснутые зубы хотелось, но она тоже напустила на себя неприступно-чопорный вид и гордой походкой поднялась на крыльцо отеля — безупречная леди с прямой спиной, будто аршин проглотившая.             Всё было уже готово, надёжная и толковая Катя позаботилась о вещах, оставалось только погрузить всё в машину и выдвигаться в аэропорт. Катя не задавала вопросов, но Марии казалось, что помощница обо всём догадывается. К тому же она обнаружила, что забыла пристегнуть шифоновую накидку — та так и осталась на яхте. Вроде бы ничего особенного в её отсутствии не было, но на Марию накатила такая мучительная мнительность, что за каждым углом ей мерещился соглядатай, осуждающий, насмехающийся. А она, беззащитная, словно кожи лишённая, сжималась в комочек, ожидая ударов камнями.