11. Слабое место
3 ноября 2018 г., 12:49
Голос Марии лился с экранов, принося в дома зрителей чистый благодатный свет хрустального храма. Молитва Богородице ложилась мягким снегопадом, сияла золотой лампадой, и в небе будто раскрывались два огромных крыла, защищая людей своими волшебными объятиями.
Но Мария ещё не знала, что её исполнение творения Шуберта уже называли лучшим в истории: по тонким трубочкам в её ноздри струился кислород, в вены вводились лекарства, а в реанимационную палату пока не пускали даже родных. Её сердце, из которого рождалась эта светлая музыка, боролось за свою жизнь, поражённое инфарктом.
Врачи ограждали сердце от малейших волнений, чтобы его биение не учащалось. В тяжёлом тумане от обезболивающих, снотворных и седативных лекарств тянулись часы, сутки... Времени не существовало, не было солнца, снега и ветра, день перепутался с ночью, только сухие губы шевелились беззвучно. Что с них слетало с тихим дыханием? «Ave Maria» или «Влада»?
Через несколько дней к ней ненадолго пустили маму. Та принесла ей Ксюшины рисунки. Дочка изобразила забинтованное сердце, которое окружила рамочкой из цветов, а рядом с ним поместила себя, трогательно обнимающую его.
Мария была отрезана от мира, новости сюда не проникали — усердными стараниями врачей, конечно. Ей не разрешались никакие средства связи, даже часов у неё не было — впору царапать на стене зарубки-дни, ведя свой календарь, будто на необитаемом острове. Влада улетела, они не поймали её — только эта мысль грела, успокаивала и поддерживала. Упорхнула, свободная, даже рукой им на прощание не помахав. Ничего, обойдутся без прощаний. Жаль только, что Ксюшка так и не узнала, кто сидел с ней в одном зрительном зале...
Когда Марии стало лучше, и её перевели из интенсивной терапии в обычную палату, к ней пришёл человек в штатском костюме, но она сразу догадалась, в каком учреждении он служит. Увы, теперь у неё был глаз намётанный, сотрудника правоохранительных органов она узнавала безошибочно, кем бы он ни нарядился.
— Мария Дмитриевна, мы не беспокоили вас, пока ваше состояние было тяжёлым, но теперь я вынужден сообщить вам неприятную новость. Вам будет предъявлено обвинение в укрывательстве. Вы помогли скрыться опасной преступнице, которая уже длительное время прячется от правосудия. Вы изменили её внешность и помогли уйти от сотрудников, которые вели за ней наблюдение. Я говорю о Владиславе Василиади. Она обвиняется в пособничестве террористам, незаконной торговле оружием, а также в многочисленных экономических преступлениях в особо крупном размере. Вы своими действиями воспрепятствовали её задержанию, и госпожа Василиади снова ушла от наказания, укрывшись на территории государства, с которым у нас нет соглашения о международном сотрудничестве в сфере уголовного преследования. Какие могут быть для вас последствия? Весьма неприятные. Учитывая серьёзность обвинений, предъявленных госпоже Василиади — вплоть до лишения свободы.
Боль снова вонзила зубы в сердце — до искр перед глазами. Мария глухо простонала:
— Да идите вы к чёрту. Я не верю, что она виновна во всём том, что ей приписывают.
Палата поплыла вокруг неё, ад в груди развернулся с новой огненной силой. Она уже не видела и не слышала, как сотрудник в штатском выскочил за дверь и принялся звать доктора.
Всему виной был тромб, закупоривший один из сосудов сердца. К чести врачей, справились они с грозной опасностью оперативно: тромб удалось обнаружить и удалить, прежде чем он успел привести к новому инфаркту. Это была высокотехнологичная эндоваскулярная операция, потребовавшая местной анестезии и всего одного маленького разреза на коже для введения катетера в кровеносную систему. На поиск тромба и его извлечение было очень мало времени, счёт шёл на минуты: лишённые кровоснабжения ткани сердечной мышцы гибнут быстро. Там уже был один омертвевший участок внушительной площади, добавления к нему второго крупного некроза сердце уже не выдержало бы.
Благодаря хорошему техническому оснащению клиники и блестящей работе врачей жизнь Марии не оборвалась. Но было ясно, что это, скорее всего, последняя отсрочка конца. Ещё одна такая катастрофа — и певчее сердце смолкнет навсегда.
Боль ушла сразу, как только тромб извлекли. Уже на следующий день физическое самочувствие Марии стало таким же, как до этого приступа, процесс её выздоровления не откатился назад, чего нельзя было сказать о её душевном состоянии.
— Мы не отдадим им тебя на растерзание, Маша, — сказал Борис Михайлович, навестивший её в больнице. — Никто тебя в тюрьму не посадит, пусть этот тип не городит чушь. Они там сбрендили совсем, видимо. Да ещё и имеют наглость угрожать тебе прямо в больнице, не дав толком выздороветь! Нелюди, другого слова я не могу подобрать.
Ещё через пару дней Мария дремала после укола. На тумбочке стояло блюдо с яркими, душистыми мандаринами, принесёнными накануне мамой, за окном мягко кружился снег. Мария не заметила, как открылась дверь, не услышала сквозь усталую дрёму и тихих шагов, поэтому вздрогнула, когда на одеяло лёг букет её любимых роз. Но руки, которые его положили, она узнала мгновенно.
— Влада! — Мария села, и эти руки обняли её.
Влада была уже без маскарада с переодеванием, в обычном брючном костюме цвета кофе с молоком, подчёркивавшем красоту её длинных, подтянутых ног. Тот мешковатый смокинг на два размера больше их каким-то образом скрывал, делая вообще бесполыми. У Марии вырвался всхлип, и Влада прижала её к себе крепче, поглаживая и прижимаясь губами к виску.
— Тш-ш, родная, не надо так волноваться... Побереги сердечко, оно у тебя одно.
— Как... Почему ты здесь? — всматриваясь ей в глаза и пытаясь прочесть там ответ, спрашивала Мария.
Влада смотрела на неё с грустноватой нежностью, от которой сердце ныло — нет, не той страшной кинжальной болью, а холодящей, как серые снежные тучи, тоской.
— Я кое-что упустила, когда приезжала в прошлый раз. Вот и хочу исправить это упущение.
— Влада, ты с ума сошла?! Зачем ты вернулась?! Тебя же схватят! — обмирая в бессильном, неотвратимо-вязком отчаянии, простонала Мария. — Ко мне уже приходил один тип... Они хотят обвинить меня в укрывательстве!
— Тихо, тихо, Машенька... — Влада сжала её в объятиях, крепко прижалась поцелуем к щеке, лбу, согревала дыханием её намокшие ресницы. — Не надо, тебе нельзя переживать! Помни про сердечко... Они ничего тебе не сделают, солнышко, не бойся. Никто этого не допустит, клянусь.
С минуту они молчали, просто слушая дыхание друг друга. Клыки боли пока не трогали сердце, но оно обливалось сладковато-солёной нежностью, печалью и тоской, леденящей тревогой.
— Ты узнала, кто тебя предал? — спросила Мария. — Кто слил информацию о твоём приезде?
— Да, — проронила Влада.
— И кто же? Я его знаю?
Молчание Влады поднимало в груди Марии нарастающую волну морозного ужаса. С каждой секундой этой тишины догадка становилась всё яснее.
— Неужели Костя? — прижав пальцы к приоткрытым губам, прошептала Мария.
Уголок губ Влады горько дёрнулся, глаза на миг закрылись, а когда она разомкнула веки, в её взгляде проступала мрачная усталость и печаль.
— Увы, Машенька, — едва заметно кивнула она.
— Но как он мог?.. — с горечью недоумевала Мария. — Почему, за что?.. Ведь он столько лет проработал у тебя!
Влада вздохнула, глядя в окно, на снегопад. Взяв с блюда мандарин, она вертела его, катала по колену.
— У него тоже есть слабое место, как и у меня. У меня это ты с Ксюшкой, у него тоже есть дочь. Она живёт в России, с его бывшей женой. Он пытался перевезти семью за границу, поближе к себе, но у жены на него скопилась обида и неприязнь, она ему не верила. Упёрлась, не захотела с дочкой уезжать... И зря. Девочку похитили и вынудили Костю пойти на этот шаг. И мне трудно его винить. Я не знаю, как бы сама поступила на его месте. Может, сделала бы то же самое. Потому что ради вас с Ксюшкой я готова на что угодно.
— Как, неужели эти оборотни в погонах уже и похищениями людей не гнушаются? — пробормотала Мария, шокированная.
— Нет, конечно, — усмехнулась Владислава. — Это сделали мои враги. Те, кто хочет уничтожить меня руками правосудия.
— Господи, — сорвалось с губ Марии. — А девочка? Что с ней? Её хотя бы отпустили?
— Да. С Ликой всё в порядке.
Дверь палаты между тем приоткрылась, и заглянула мама.
— Маш, мы тут с Ксюшей к тебе в гости... Нам позвонили из больницы и сказали, что ты зовёшь. Ой... здрасьте, — добавила она неуверенно, заметив Владу.
— Здравствуйте, Любовь Григорьевна, — сказала та, чуть улыбнувшись. — Это я вам звонила.
Мама не узнала её и, видимо, приняла за доктора (во внутреннем распорядке клиники сохранялось требование надевать халат при посещении больных).
— Ой, а что случилось? С Машей что-нибудь?..
— Нет, Любовь Григорьевна, не волнуйтесь. — Влада поднялась, подошла к ней и, глядя ей в глаза со своим мягким, пристально-бирюзовым обаянием, добавила: — Думаю, мы с вами знакомы, хотя и давно не виделись.
Несколько мгновений мама смотрела на неё с недоумением, но постепенно в её глазах проступало понимание.
— О Господи, — пробормотала она наконец, прикрыв рукой рот.
Свою догадку она не высказала вслух, как будто боясь, что её произнесение приведёт к катастрофическим последствиям. Она перевела потрясённый взгляд на Марию, потом снова на Владу.
— Н-нет... Мы, наверно, лучше пойдём с Ксюшенькой...
— Любовь Григорьевна, бояться уже нечего, — усмехнулась Влада. — Больше ничего плохого не случится, обещаю вам. Пусть Ксюша зайдёт.
Она сама открыла дверь в коридор и позвала ласково:
— Ксюшенька, зайка, заходи. Иди к маме!
Ксюша тоже робко поздоровалась с ней, после чего сразу же уселась на край кровати Марии.
— Мамочка, ты как? Ты скоро выздоровеешь?
— Уже скоро, Ксюнька, — сквозь ком в горле проговорила Мария.
Пристально-жадный, неотрывный взгляд Влады на Ксюшу заставлял её сердце сжиматься. А та на неё даже не смотрела, не узнавала.
— Мам, а сегодня утром нам привезли целую кучу подарков! — поделилась Ксюша восторженно. — Много-много коробок! Это ты купила? Но Новый год же уже прошёл, а мой день рождения ещё не скоро!..
Слов было слишком много, до нежно-сладкой боли много, но ни одно не казалось подходящим, лишь колко-солёные капельки собирались в уголках глаз Марии. Ксюша, проследив направление её взгляда, посмотрела на незнакомку в кофейном брючном костюме и с круглой, коротко остриженной головой.
Нужно было что-то сказать, глаза Влады просили Марию об этом.
— Ксюш, сегодня действительно праздник, — глухо, сквозь царапающий солёный ком проговорила Мария. — Мама Влада приехала.
Она кивком головы показала на Владу, и Ксюша долго, пристально всматривалась... Наконец она сказала робко:
— Это ты? Ты на фотографиях другая...
— Люди иногда меняются, Ксюшенька. — Присев рядом, Влада осторожно завладела рукой девочки, сжала её в своей. — Это я, малыш. Здравствуй, моя родная. Прости, что меня так долго не было. Одни... нехорошие люди не пускали меня домой. Но мне всё-таки удалось к вам пробраться.
— Ты вернулась насовсем? Больше не уедешь? — горел в глазах девочки пристальный, требовательный вопрос.
— Мне придётся уехать снова ещё на какое-то время, надо разобраться с кое-какими делами. — Влада прильнула губами к виску Ксюши, где под прозрачной и светлой, нежной кожей проступала голубая жилка, зажмурилась на мгновение. — А потом я вернусь к вам с мамой Машей насовсем.
— Когда? — хотела знать Ксюша.
Она пока не спешила бросаться в объятия Влады, но в её глазах проступала та же тропическая морская лазурь, ясная и тёплая. Внешне она была её копией — ещё до искусственных изменений, сделавших из Влады совсем другого человека.
— Пока не могу сказать точно, — с улыбкой вздохнула Влада. — Поэтому ничего обещать не буду. Не люблю, когда обещания не получается сдержать. Но в одном ты можешь быть уверена: мы будем вместе. Всё обязательно будет хорошо. Я люблю вас, мои девочки.
Если на сцене после концерта Мария лишь мысленно перекидывала мостик единения, то сейчас Влада наяву обнимала их обеих, прижимая к себе крепко, как в последний раз. Ксюшу она посадила к себе на колени, а другая её рука обхватывала Марию. Влада целовала их поочерёдно.
— Солнышки мои... Родные мои. Люблю вас.
Сердце уже чувствовало и знало, что происходит, а разум отказывался называть это своими именами — слишком страшными. Губы Влады умоляли Марию держаться достойно, осыпая её жаркими поцелуями.
— Маш... Будь умницей. Не вздумай тут расклеиться. Думай о Ксюшке. Твоё сердце нужно нам — и ей, и мне. Береги его. Оно нужно нам живое, понимаешь?..
Хотелось кричать, вцепиться, не отпускать... Ладони Влады гладили щёки Марии и её волосы, губы уже не целовали, но целовал взгляд.
— Увидимся, Машунь... Ещё увидимся, родная. Это точно. Обещаю.
Влады больше не было в палате, оставалось лишь эхо её голоса, отсвет её глаз, тепло жизнелюбивых чёртиков в ласковой глубине тропического моря. Остались розы, которые она принесла, и мандарин, который она вертела в руках. Он лежал отдельно от остальных, и Ксюша очистила его в первую очередь.
— Мам, не плачь... Мама Влада не насовсем уехала. Она разберётся с делами и приедет. — И Ксюша протянула Марии половинку очищенного мандарина.
Долька таяла во рту, истекая сладким цитрусовым соком с новогодним ароматом. Сердце звало Марию к окну, и она, прильнув к подоконнику, увидела чёрную машину во дворе клиники. Влада в коротком светлом пальто шагала к ней своей размашистой и лёгкой походкой, но не одна, а в сопровождении незнакомца в тёмной куртке. Рядом с машиной Владу встречал тот самый человек, который недавно приходил в палату и казённым языком рассказывал, в чём их обвиняют. Он вскинул взгляд к больничному окну, и их глаза встретились. Руки Влады оставались свободными, но стальной холод наручников мерцал в его жёстких глазах.
Сердце выдержало. Оно выживало, лишь потому что Влада об этом просила, но душа Марии оставалась немой, выжженной, запорошённой снегом и пеплом. Борис Михайлович, снова навестив её, сказал:
— Маша, мы будем бороться. Мы сделаем всё возможное и невозможное. И обязательно утрём им нос.
Да, «они» не были такими уж простофилями, способными прошляпить побег Влады из театра. Права была Влада, сказав, что им хорошо известно её слабое место. Не зря Марии показалось тогда, что всё прошло слишком гладко: успешный побег Влады тоже был частью их плана. Они позволили ей уйти, зная, что она непременно вернётся, и их тонкий психологический расчёт оказался безошибочным, операция прошла блестяще. О том, что предатель — Константин, Влада догадалась, потому что они связались с ней через него, именно он передал ей их предложение.
— Ей предложили сделку: она сдаётся добровольно, а они, в свою очередь, снимают с тебя все обвинения и оставляют в покое. И она сделала выбор — между своей свободой и твоей. Для тебя даже не сам срок страшен, пусть даже минимальный — всё дело в твоём сердце. Оно может не выдержать.
Борис Михайлович рассказал, как всё обстоит. Он собирался нанять целую команду адвокатов, чтобы либо доказать невиновность Влады, либо сократить наказание до минимально возможного в данных обстоятельствах.
— Сейчас ситуация и расстановка сил несколько изменилась по сравнению с началом всех этих событий. В тонкости вдаваться не буду, скажу лишь, что враги у Влады ещё есть, но их стало меньше. Поэтому есть надежда, что всё получится.
Марии оставалось только обнять Бориса и уткнуться в его плечо. Тот хмыкнул:
— Не причисляй меня к лику святых, Маша. Если бы здесь совсем не пахло моим деловым интересом, ноги моей бы не было в этом деле.
— Что у тебя за интерес, Боря? — подняла заплаканное лицо Мария.
— Скажем так, я Владиславе... не совсем конкурент, — ответил тот уклончиво-загадочно. — Не бери в голову, Машенька. Мотивы не столь важны. Результат — вот что главное.
Каковы бы ни были истинные мотивы Бориса Михайловича, приглашённая им команда правозащитников взялась за дело железной хваткой. С непреклонной дотошностью они вскрывали факты злоупотреблений со стороны обвинения.
Мария выписалась из больницы в середине февраля. Лечащий врач ясно дал ей понять: права на ошибку у её организма больше нет. Либо она полностью пересматривает свой образ жизни и бережёт себя, либо ей придётся петь уже не для людей, а для Господа Бога. Если не ради себя, так хотя бы ради Ксюши Мария должна была сделать всё, чтобы её имя ещё долго упоминалось среди живых.
Владе как склонной к побегу отказали в освобождении под залог. Нанятые Борисом Михайловичем адвокаты сражались не на жизнь, а на смерть. Сила, стоявшая за обвинением, была серьёзна, но и они не лыком шиты — вцепились, как бульдоги, и было ясно, что так просто они Владу в лапы тюремщиков не отдадут. Обвинение бодро рвануло с места в карьер, считая, что осуждение Влады — вопрос бесспорный и уже решённый, но не тут-то было. Процесс забуксовал, начались дополнительные расследования, проверки, жалобы, проверки по жалобам и т. д. Позиции обвинения зашатались. Тщательное исследование доказательств открывало множество фактов произвола, притягивания за уши, да и просто подделки улик. Энергичная работа команды адвокатов привела к весомым последствиям: начались проверки в отношении самих следователей. Окончательно стало ясно, что Владу целенаправленно топили, и ниточки тянулись к таким серьёзным источникам, что не все из них представлялось возможным раскрыть и уличить в плетении интриг. Но было достаточно и того, что один за другим пункты обвинения начали сыпаться, как карточный домик.
