Певчее сердце

            Удалось добиться отмены меры пресечения для Влады — её наконец-то выпустили. Мария в это время в перерыве между концертами отдыхала с Ксюшей у мамы; пока шёл процесс, она отказывалась от заграничных поездок, всё её напряжённое внимание было сосредоточено здесь, около Влады, вся её душа была к ней прикована. Телом Мария находилась на свободе, но душой сидела в камере, с Владой. Врачи ей советовали повременить с возобновлением работы, но безделье сводило Марию с ума. Она не любила и не умела предаваться праздности, поэтому начала потихоньку возвращаться на сцену. Голос её не подводил, лился с хрустальной чистотой и свободной мощью.             Лев Егорович возился в теплице, Ксюша плескалась в надувном бассейне, а Мария помогала маме собирать вишню. Урожай этим летом был просто фантастический, ветки ломились под его тяжестью, и мама недоумевала, куда всю эту вишню девать. Она уже и варенья наварила, и компота закрутила десять банок, и целый ящик в морозильном отделении под вишню отвела — а та всё не заканчивалась. А ведь ещё другие ягоды надо было обязательно заморозить на зиму!             — Ну вот что делать, а?! Я не знаю уже! — восклицала Любовь Григорьевна.             В итоге Мария купила им со Львом Егоровичем отдельный дополнительный морозильник, и счастливая мама вздохнула с облегчением. Теперь места под заморозку было вдоволь.             День был жаркий, очень хотелось пить. Мария ела сочную вишню прямо с веток, Ксюша просила свежевыжатого грейпфрутового сока со льдом, а мама один за другим поглощала огурцы — каждый насыщал свой организм влагой разными способами. Казалось бы, что может быть лучше холодной водички? Но нет, Ксюша простую воду не любила, Мария увлеклась вишней, а мама... Ну, мама опять боролась с урожаем. Огурцы тоже было некуда девать, вот и приходилось излишки уничтожать... в себя. А заодно и влагу получать, коей эти овощи так изобиловали.             За воротами остановилось такси. Мария в это время, взобравшись на стремянку, собирала вишню с верхних веток. Лев Егорович пошёл открывать.             — Мария! — послышался его голос. — Это к тебе.             Следом за ним по дорожке шёл кто-то в бейсболке, майке без рукавов, джинсах и кроссовках, со спортивной сумкой на плече. Солнце светило Марии в глаза, лицо она не видела под широким козырьком и первыми узнала руки. Каждый их изгиб она знала наизусть, знала, как крепко и нежно они умели обнимать... Сверкала пряжка ремня джинсов, стройные ноги в кроссовках ступали уверенно, чуть пружинисто. От мощной, светлой вспышки в груди Мария с тихим, коротким «ах!» зашаталась на стремянке.             — Э! Тихо-тихо, не падаем! — бросился к ней Лев Егорович.             Он успел подхватить и удержать лестницу, вернув ей устойчивость, но равновесие Марии на ней оставалось под вопросом. Из накренившегося ведёрка посыпалась на землю вишня, и Лев Егорович его забрал от греха подальше. А родные руки протянулись к Марии.             — Машенька... Осторожно. Спускайся тихонько, я тебя ловлю!             Ступеньки ускользали из-под ног, солнце слепило, посреди зноя Марию окутывали восторженно-зябкие мурашки. Нога ступила в пустоту...             — Ай!             — Ох ты ж... — вырвалось у Влады. — Маша! Ну куда ты так торопишься? Я теперь уже никуда не денусь.             Она держала Марию на руках, и знакомые морские чёртики смеялись из-под козырька. Одной рукой обнимая её за шею, другой Мария стащила с неё бейсболку: виски из-под неё виднелись подозрительно лысые... К счастью, под кепкой волосы обнаружились, бритыми были только виски и затылок.             — Жара просто неимоверная, — в своё оправдание объяснила Влада, тёплым дыханием ласково защекотав ей ухо. Её взгляд стал пристально-серьёзным, обеспокоенным. — Маш, это что такое? Ты как пушинка стала... Сколько весишь?!             — Пятьдесят один, — призналась Мария виновато. — Да, Владюш, знаю, что мало... Рост минус сто девятнадцать... Я не специально, правда! Так получилось.             Из больницы она выписалась, похудевшая с пятидесяти семи до пятидесяти четырёх, потом как-то сами собой слетели ещё три килограмма. От тревоги за Владу она просто не могла есть.             Поцелуй вышел сам собой: просто губы Влады к ней приблизились, морские дьяволята обернулись пушистыми котятами и нежно ластились к сердцу, и она не смогла удержаться, её будто мощным магнитом притянуло, приклеило накрепко. Но страсть пришлось умерить: рядом — мама, Лев Егорович... Мама, вскинув бровь, хмыкнула:             — Так, всё, миловаться потом будете. Нечего тут... кхм... пропаганду разводить. Тут несовершеннолетние, между прочим.             — Кстати! — Влада, до сих пор державшая Марию на руках, поставила её на землю и обводила взглядом вокруг, ища кого-то. — Несовершеннолетняя — где?             Бассейн был пуст, рядом на траве стоял стакан из-под грейпфрутового сока с соломинкой.             — Не пойму, куда она подевалась, — удивилась Мария. — Только что ведь была тут... — И позвала: — Ксюша! Ксю-ю-юш! Ау! Ты где?             Ксюша не отзывалась. Беглый осмотр участка ничего не дал, Любовь Григорьевна пошла искать девочку в дом, а Мария даже в обе теплицы заглянула — никого... А Влада вышла из зарослей высокой малины, и не одна — с добычей. «Добыча», в мокром купальнике, с приставшими к босым ступням комочками земли и былинками, висела на ней, как обезьянка, держась руками и ногами. Влада прижимала её к себе одной рукой, другой поглаживая по влажным льняным волосам, собранным в две круглые шишки по бокам головы.             — Ксюнька, ты чего? — заглядывая дочке в лицо, засмеялась Мария. — Прятаться-то зачем? Ты что, маму Владу не узнала?             — И вовсе мы не прятались, а малину ели, — со смешком сказала Влада. — Скажи, Ксюш, да ведь? М-м? Малинки захотелось, что тут такого?             Она чуть встряхнула Ксюшу на себе, перехватив поудобнее, а та, зажмурившись, сопела. Она всегда так сопела, когда собиралась зареветь — с малых лет, но слёз пока было не видно. Мария озадаченно всматривалась, пытаясь понять дочкины чувства, а Влада понесла Ксюшу к бассейну, чтобы ополоснуть ей ноги.             — Вот так... Шлёпки надевай теперь.             Они уселись за стол под навесом у цветника: Влада — с Ксюшей на коленях, Мария — рядом с ними, а вышедшая из дома мама — напротив. Впрочем, она тут же приподнялась озабоченно:             — Так, чего это я рассаживаюсь-то?.. Надо же на стол накрывать — ради гостей таких...             — Спасибо, Любовь Григорьевна, есть не хочется, жарко, — улыбнулась Влада.             Но та всё-таки устремилась в дом, и Мария крикнула ей вслед:             — Мам, ну куда ты подорвалась?.. Посидим давай просто...             — Да обожди, щас я!.. — послышался отклик уже из дома. И что-то неразборчивое, нечто вроде: «Бу-бу-бу... огурцы».             От догадки Мария фыркнула. Её смешок отразился в глазах Влады, та вопросительно-улыбчиво вскинула брови.             — Щас, — только и ответила Мария, еле сдерживая расплывающуюся улыбку до ушей.             — Щас что-то будет, да? — шутливо обратилась Влада к Ксюше. — Интрига прямо.             Она ласково подмигнула, и дочка опять засопела, отводя глаза, но вид у неё был не напуганный, не напряжённый, скорее просто застенчивый. Видимо, на неё слишком сильно действовали бирюзовые дьяволята — такое уж в них таилось морское колдовство, такая мощная энергия, которая могла вогнать в смущение кого угодно. Мария хорошо помнила, каково это. Она сама терялась, то краснея, то бледнея, обмирала и таяла внутри, как свечка, загипнотизированная, как кролик перед удавом — в самую первую их встречу на яхте. Возмущение боролось в ней с восхищением, бешенство — с притяжением. Владу можно было любить или ненавидеть, но равнодушным она не оставляла никого. Враги её ненавидели, Мария — любила. Эти наглые чёртики сперва её огрели, как плеть, по спине, потом нежно соблазнили, проникли в душу, прильнули к сердцу, прошептав: «Машенька моя...» И она пропала, сгинула в этой лазоревой зыби тёплых волн. Пыталась от них убежать, но ясно было, что Влада — это навсегда. Это судьба. И никуда от неё не деться, как от самой себя. И эти чёртики были за неё готовы хоть в тюрьму, хоть на плаху, она знала это. И от этого такая беспомощная нежность, щемящая и пронзительно-сладкая, разливалась под сердцем, что стон рвался наружу, хотелось обнять и вжаться всем телом, не отпуская, не отдавая никому — ни врагам, ни палачам.             Мама тем временем вернулась, торжественно неся перед собой большой поднос с нарезанными вдоль на четвертинки огурцами и солонкой. В обычай встречать дорогих гостей хлебом-солью она внесла новшество, заменив хлеб огурцами.             — Вот, погрызите, девочки! В жару — самое то! — радушно сказала она, ставя поднос на стол. — Столько их уродилось, что девать некуда, лезут и лезут, есть не успеваем. Это дед у нас чего-то в теплице начудил: колдовал там чего-то с ними, удобрял, чуть ли не с бубном танцевал! Сначала не ладилось там: то ли цвести они отказывались, то ли ещё какая беда, а потом — как попёрли, как попёрли!.. Как будто... как... как станок их там какой-то печатает! Срываешь один — на его месте два вырастают!             — Деда Лёва случайно открыл проход, через который они телепортируются с планеты огурцов, — вставила шутку Ксюша. Бабушка так потешно рассказывала об огуречных чудесах, так широко и удивлённо раскрывала глаза, что она поневоле заулыбалась.             Мария тоже улыбнулась, чувствуя, как уходит комок тревоги, недоумения и напряжения. Ксюшка сидела на коленях у Влады, понемногу осваиваясь. Обаянию морских чёртиков было очень трудно противостоять, но иногда его становилось слишком много, застенчивых людей оно пугало. А Ксюша была девочка застенчивая. Владу она знала совсем мало, только по рассказам, вживую видела всего один раз — в больничной палате у Марии, перед тем как Владу увезли на чёрной машине (юмор у «них», что ли, такой? НКВД уже нет, а «воронки» остались). Ксюше просто нужно было немного времени, чтобы привыкнуть.             — Фантастику смотрим? — улыбнулась Влада слову «телепортация» из уст дочки. — Может, уже и Стругацких почитываем, м-м? — И нежно прильнула губами к её щёчке: — Зайчонок мой, ягодка-малинка...             Ксюша немного поёжилась — совсем чуть-чуть, едва приметно, но Влада почувствовала. В её глазах промелькнула тень, но она тут же сморгнула её, заменив сдержанно-мягким теплом.             — Малыш, не бойся... Я по тебе просто очень соскучилась. Очень-очень, — шепнула она, стараясь не слишком сильно тискать дочку, хотя — Мария чувствовала — ей безумно хотелось. Она любила Ксюшку, хоть несколько лет ей это и приходилось делать на расстоянии.             Немножко несуразное угощение Любови Григорьевны Влада оценила, между тем, высоко. Посолив четвертинку огурца, она с удовольствием захрустела ею.             — М-м... Какая прелесть! Целую вечность не ела таких... Те, что продаются — водянистые какие-то, на вкус — как пластмасса, а свои, домашние — просто чудо! Прямо сладкие даже. Спасибо, Любовь Григорьевна, огурцы у вас замечательные, Лев Егорович постарался на славу.             — Ну вот и кушайте на здоровье, мои хорошие! — сказала мама, польщённая. — Господи, чего это я огурцами вас кормлю?! — осенило её вдруг. — А вишня, вишня-то! Её тоже нынче просто прорва!             — Она телепортируется с вишнёвой планеты, — добавила Ксюша.             Влада блеснула светлой улыбкой, мягко засмеявшись. Ксюша, довольная тем, что её шутки имеют успех, снова застенчиво заулыбалась. А мама бросилась забирать у Льва Егоровича ведёрко, которое начала наполнять вишней Мария, а он продолжал.             — Егорыч, дай сюда.             — Дык ещё ж не полное!             — Ну и ладно. Мне отсыпать только. Щас отдам.             — Ыть какая, а! — Лев Егорович хмыкнул, цокнул, покачав головой супруге вслед. Суеты он не одобрял.             Мама отсыпала вишни в дуршлаг, ополоснула, выложила горкой в большую тарелку и поставила на стол — крупную, тёмно-бордовую, влажную, блестящую от капелек воды на солнце. Красота да и только.             — Угощайтесь, пожалуйста! Только что с веточек, свеженькая!             — Спасибо, Любовь Григорьевна, — улыбнулась Влада.             Ксюша хоть и объедалась вишней каждый день, но тарелка великолепных отборных ягод манила, соблазняла... Впрочем, угощали вроде бы только Владу, поэтому она сомневалась, можно ли ей присоединиться. Заметив взгляд дочки, Влада улыбнулась лучиками в уголках глаз, придвинула тарелку ближе, бросила вишенку себе в рот.             — Спорим, я попаду косточкой вон в ту красную лейку? — сказала она.             Прищурив один глаз, она прицелилась. Пиу! — косточка пролетела по дуге и угодила точно в лейку, с тихим стуком упав внутрь. Ксюша робко попробовала попасть туда же, но это оказалось не так-то просто: её косточка улетела в сторону, прокатилась по дорожке и исчезла в траве.             — Не беда, — утешила Влада. — Немножко тренировки — и ты будешь чемпион по стрельбе косточками. А тренироваться есть на чём! — скосила она взгляд на полную тарелку сочных вишен. — Любовь Григорьевна, ничего, если мы тут чуть-чуть намусорим?             — Ой, да ради бога, — махнула рукой мама.             Мария с улыбкой наблюдала за процессом «тренировки». Вишня в тарелке убывала, косточек на земле валялась уже тьма.             — Извините, — со смехом сказала Влада Любови Григорьевне. — Просто кое у кого детство в одном месте играет. И это не Ксюша.             Ксюша тем временем перестаралась — косточка улетела так далеко, что угодила в ведёрко Льва Егоровича, занятого сбором урожая.             — А ну-ка, не балуйся! — погрозил он девочке пальцем и выкинул из ведёрка косточку.             — Упс, перелёт, — отметила Влада. И подмигнула Марии: — Мама Маша, присоединишься?             — Ой, тогда мы бедного Льва Егоровича совсем обстреляем, — засмеялась та. — Из меня тот ещё «чемпион».             Чёртики взыграли бирюзовым шаловливым огнём, Влада зажала губами вишенку и протянула Марии — за спиной у Ксюши, которая была занята прицеливанием в севшую на забор птичку. Невозможно было противостоять, и Мария приняла ягодку, смущённая невольным поцелуем на глазах у мамы. Влада слегка троллила Любовь Григорьевну, поддразнивала, шутливо мстя за «пропаганду». Та возвела глаза к небу, изобразив лицом что-то вроде скептического смайлика «:-/» Ксюша этой сценки не увидела: была слишком увлечена. Косточкой в птичку она не попала, угодила в забор, и та упорхнула.             — Ты там что, по птицам уже стреляешь? — заметила её занятие Влада. — Не, зайчонок, в птах мы целиться не будем, ладно? Пташки — они же певчие, как мама Маша. Не надо их обижать. И деду Лёве в глаз тоже постарайся не попасть.             Ксюша сконфузилась, и Влада подбодрила её, нежно ткнувшись носом в её щёчку.             — Ксюнь, ну ты чего? Чего скуксилась? Всё хорошо, солнышко. А у кого рот весь в вишнёвом соке, м-м? (Чмок в губы). И пальцы тоже! (Влада поцеловала и Ксюшины пальчики). Беги, малыш, руки помой, а то всё заляпаешь. И возвращайся поскорее, а то я без тебя умру, как чудовище без своей красавицы.             Ксюша, озадаченная этим затейливым сравнением, скосила на Владу взгляд, уходя в дом. Влада очистила свои пальцы влажной салфеткой, достав упаковку из кармана. Вишня в тарелке кончилась, на дне осталась только окрашенная соком вода.             — А у нас ещё малина есть! — объявила вернувшаяся Ксюша.             Видимо, она обдумывала это предложение очень тщательно, желая быть гостеприимной и приветливой. Она ещё иногда немного смущалась, когда чёртики в глазах Влады становились слишком пристальными и яркими, но уже явно была настроена на общение. Но тут же допустила оплошность, пригласив Владу:             — Пойдём...те.             Влада шутливо-грозно нахмурилась.             — Это кто ещё тут мне выкает, а? Это маме-то?             — Ой... Я хотела сказать — пойдём, — поправилась Ксюша, опять страшно смущённая.             — Ну, пойдём, коли так, — усмехнулась Влада. — Вот только малина колючая, а кое-кто у нас в купальнике и может весь исцарапаться. Накинь-ка сначала что-нибудь из одежды, м? Встретимся в малиннике, идёт?             — Я быстро! — И Ксюша опять убежала в дом.             В окружении высоких кустов малины, увешанных огромными рубиновыми ягодами, Влада наконец поцеловала Марию в полную силу, жадно и глубоко, до сладкой дрожи и чувственных мурашек желания. У них была пара минут до возвращения Ксюши, и они использовали это время по максимуму.             — Господи, как хорошо, Машунь, — прошептала Влада, скользя губами по коже вокруг рта Марии и обдавая её жарким, пахнущим малиной дыханием. — С ума сойти можно...             — Не трать время на слова, — дохнула ей в губы Мария.             — Слушаюсь, — шаловливо вспыхнули морские дьяволята. — Ум-м-м... — Влада промычала, с наслаждением погружаясь в поцелуй, точно в малиновое лакомство со взбитыми сливками.             Приближение Ксюши можно было услышать по шуршанию веток и громкому топоту. Влада присела и раскрыла объятия, и дочка в них с разбегу влетела, от неожиданности вскрикнув.             — Попался, зайчонок мой солнечный, — тихонько рассмеялась Влада, выпрямляясь с ней на руках. — А мы тут без тебя уже всю малину съели! Шучу, не съели. Её тут полным-полно!             — Мам, у тебя рот в малине, — заметила Ксюша, посмотрев на Марию.             Мария слегка покраснела, но не снаружи, а, как ей показалось, изнутри — желудком. Это Влада баловалась, превратив поцелуй в ягодный десерт. А Ксюша уже тянулась ртом к ягодам, и Влада склоняла к ней поближе ветки. Пару раз она опередила дочку, съев ягодку у неё прямо из-под носа. У них разыгралось нешуточное соревнование по поеданию малины — на скорость и ловкость, а Мария посмеивалась, бросая себе в рот ягодку-другую.             — И вперёд вырывается Ксюша по прозвищу «Малиновый пылесос»! — изображая спортивного комментатора, дурачилась Влада. — Эта спортсменка установила ещё никем не побитый рекорд — восемь килограммов малины в секунду!             Ксюша хохотала в голос, Мария вторила ей, изображая болельщицу. Но всё-таки самые вкусные, щемяще-сладкие ягодки, росшие на высоких солнечных ветках, Влада отдавала Ксюше.             — Нет, съешь лучше ты, — великодушно отказывалась та, придвигая ветку к губам Влады.             — Спасибо, зайчик. — Чёртики в глазах Влады, укрощённые, становились пушистыми шариками нежности.             Эти шарики льнули и к сердцу Марии, которое котёнком урчало от светлого, уютного счастья.             А мама тем временем решала вопрос: чистить вишню от косточек перед отправкой в морозилку или нет? Лев Егорович превосходно умел готовить шашлык, и в холодильнике (конечно, по чистой случайности!) нашлось мясо. Оно было погружено в маринад и ждало своего часа, а Влада придумывала новые забавы. Она просто фонтанировала идеями, и Ксюша прилипла к ней, даже забывая иногда о Марии. Но та не была в обиде. Она радовалась за них, поражаясь такому быстрому сближению. Впрочем, иного от Влады и нельзя было ожидать. Очаровывать она умела. Мария сама когда-то попала в плен этих чар и ничуть не жалела.             Уже пахло шашлыком, Влада с Ксюшей валялись на траве и хохотали, придумывая сценарий фантастического фильма «Дед Лёва и Планета Огурцов». Сюжет рождался на ходу, экспромтом, блуждал в дебрях галактик, изобиловал приключениями.             — И тогда народ Пупырчатых Огурцов, благодарный за своё освобождение от гнёта завоевателей с Планеты Трёхлитровых Банок, поставил памятник Императору Планеты Сосисок.             Искры юмора так и сверкали, так и сыпались, Влада выдумывала такие уморительные ситуации, что Ксюша каталась по траве и дрыгала ногами от смеха, стучала ладошкой по земле. Она и сама включала свою фантазию на полную мощь, а Влада ловко подхватывала и продолжала сюжет. Творить в соавторстве у них получалось замечательно. Марии всерьёз думалось, что у Влады здорово бы вышло писать детские юмористические книжки. Её точёные ноги в джинсах растянулись на солнышке во всю свою великолепную длину, и Мария невольно залюбовалась. Красота Влады была для неё бесспорна, непобедима. Кто-то, быть может, и считал её страшненькой, хотя изменение внешности пошло ей, честно говоря, на пользу, особенно губам. Они стали сочнее и соблазнительнее. Заметив взгляд Марии, Влада на миг смолкла (Ксюша опять изнемогала в приступе хохота, ничего не видя вокруг). Морские чёртики стали голубыми демонами, ласковыми и жадными, многообещающими и пристальными. Она подмигнула — откровенно, прямолинейно, с однозначным чувственным намёком, и ей было всё позволительно. Голубые демоны из котят превратились в пантер, мурчащих и изгибающихся, они нежно грозили Марии: «Ох, попадёшься ты мне в тёмном уголке, красавица — пощады не жди!» Мария, заражённая этим безгранично чувственным флиртом, ответила ей в том же духе, стрельнув глазами, прикусив, а потом и облизнув губу. Глаза Влады жгли её немигающим, раздевающим, властным взглядом. Тогда, на яхте, он приводил Марию на грань бешенства, но сейчас Владе было всё можно. Ей ещё и не такое позволялось. Всё это длилось несколько секунд; Ксюша тем временем просмеялась и с восторгом широко распахнутых, сияющих глаз предвкушала продолжение «фильма». Влада чутко уловила этот момент, молниеносно обернув к дочке другой свой облик — дурашливо-задорный, с озорными искорками в зрачках. Игрушечные смешные чёртики плясали в них на ножках-пружинках. Начался новый виток приключений Зелёного Парня с Планеты Огурцов.             — Предлагаю отправиться на Планету Шашлыков, — с улыбкой сказала Мария. — Тем более, они как раз празднуют своё освобождение из плена в туманности Большой Мангал.             — О, это заявка на сиквел к фильму, — засмеялась Влада. — «Шашлык наносит ответный удар» — вот как он будет называться. Сюжет стартует в астероидном поясе Баранья Нога, где Тёмный Пластилин Лорд Кетчуп своей Паяльной Лампой Смерти поджарил звёздную армаду Императора Барана! Эта эпичная космическая битва получила название «Большой Плов».             И она, весело рыча, защекотала Ксюшу, а та с визгом и хохотом свернулась в клубок.             — Пойдёмте, шашлык стынет! — И Мария с грудным смешком потянула Владу за руку.             За другую руку Влады уцепилась растрёпанная, разрумянившаяся от веселья Ксюша, и они все вместе пошли к столу, где всё было уже готово и красовалась выставленная Львом Егоровичем пузатая бутылка коньяка.             Мария лишь символически подержала бокал, а Влада немного выпила с Львом Егоровичем. Мясо удалось изумительно, понравилось даже Ксюше, которая мясные блюда не очень жаловала. К шашлыку мама сделала овощной салат. В воздухе витал аппетитный аромат с дымком.             Они засиделись до позднего вечера, когда уже начал сгущаться голубоватый летний сумрак, полный шелеста листвы. Палящий зной обернулся спокойным теплом, плавно переходящим в прохладу, дышать стало легче, ветерок уже приносил облегчение и освежал, остужая разгорячённую солнцем кожу. Влада с Марией сидели на ступеньках крыльца, Ксюша примостилась между ними, взяв каждую из них под руку и став их связующим звеном. Зевнув, она склонила голову на плечо Влады. Весь день она сегодня не отставала от неё, льнула к ней, а та была совсем не против. Они не расставались ни на минуту, всё делали вместе. Влада переделала дочке причёску, которая растрепалась от их весёлой возни, а Мария в это время шутливо погладила её стриженный под ноль затылок. Небольшой островок коротких волос оставался лишь сверху, но причина уважительная — невыносимая жара.             — У кого-то глазки слипаются, — ласково проговорила Влада. — Ночь уже скоро, солнечным зайчатам спать пора.             — Я ещё чу-у-уточку посижу, — пробормотала дочка, опять разевая рот в долгом, душевном зевке.             Через пять минут она уже сладко посапывала, видя сны на тему «Шашлычных войн», и Влада осторожно отнесла её в постель. Обычно Мария спала в комнате с Ксюшей, но сегодня они с Владой заняли уютную мансарду на чердаке. Там были две кровати, но они сдвинули их вместе в одно большое ложе. Распустив волосы Марии, Влада любовалась ею с задумчивым восхищением.             — Ты прекрасна, Машенька...             Руки Марии обвились объятиями, ладонь заскользила по чуть колючему затылку, а Влада шалила под подолом её сарафана. Трусики упали на пол, джинсы последовали за ними, ноги Марии широко раскрылись и впустили Владу в свой горячий обхват. От поцелуя перехватывало дыхание — до головокружения, до тугого напряжения, до отказа натянутых мышц, Мария зажмурила веки, чувствуя глубокую ласку языка и проникновение пальцев одновременно. Поцелуй не прерывался ни на миг, и плевать было, что серпик месяца смотрит в наклонное окно в скате крыши, как любопытный прищуренный глаз.             Их составное ложе покрякивало: без комментариев оно не могло обойтись. Внизу, наверно, слышно... впрочем, неважно. Кто мог запретить Владе что-либо? Она имела право на Марию, на каждое движение на ней, на затуманенный взгляд, неотрывный, желающий видеть в глазах любимой женщины отклик. Кто мог запретить Марии стремиться навстречу, впитывая, принимая в себя нежность и отдавая свою?             У неё пульсировала кожа в углу рёбер под грудиной: она стала такой хрупкой, что было буквально видно, как бьётся её сердце. Влада нежно поцеловала это место.             — Сердечко моё родное... Люблю тебя, моё маленькое, сильное, певчее. Не подводи мою Машеньку. Но и она пусть тебя бережёт.             Урожай этим летом был и в самом деле большой: и на ягоды, и на любовь.             Процесс подходил к концу. «Вина не доказана» — пункт за пунктом рушилось обвинение под ударами этой формулировки. Ещё была «недостаточность улик», «доказательства, полученные с нарушениями закона», «отсутствие состава преступления». Изначально Владу хотели засадить за решётку лет на десять как минимум, но в итоге не набралось даже на пару лет условного наказания. Кое к чему всё-таки придрались, чтобы не оправдывать Владу совсем уж вчистую — присудили заплатить штрафы, и на этом дело было закрыто.             — Борь, я перед тобой в неоплатном долгу, — сказала Мария бывшему мужу. — В этой жизни мне его не отдать. Может быть, в следующей... если она есть.             Они шагали по дорожке парка. Уже первые опавшие листья желтели кое-где на асфальте и траве, солнце струилось сквозь кленовый полог, август баловал теплом и задумчиво-мягким золотом рассветов, суля долгое, погожее и ласковое бабье лето.             — Наверно, ты мой ангел-хранитель, Боря... Ангел, которому ничего не нужно взамен.             — Ты ошибаешься, Маша. Кое-что мне всё-таки нужно.             — И что же?             — Не расставайся со своим голосом больше никогда.