Субституция

— Вы, блядь, издеваетесь. Петров не спрашивал и не кричал, он просто констатировал непреложную истину. Над ним, похоже, решили поиздеваться. Просто так взять и посмеяться, потому то приказ перед ним — нереален. Мираж. Или просто подделка. В ворде печатать все умеют. Подделать печать и подпись — не такая уж и проблема в двадцать первом веке, это вам не девятнадцатый. И лучше был бы он. Тогда не существовало такой вещи, как андроиды. И было всё тогда — слава богу и прекрасно. Гоголя играл, знает. А сейчас жестянки заполонили весь мир. Они встречают тебя в метро, варят тебе кофе, работают в банках и даже больницах. Но до сих пор ни один андроид не переступал порог Ермоловского театра. У них и на кассах в театре до сих пор стояли живые, настоящие люди, тем более люди играли роли, и люди управляли великим театром. Но с сегодняшнего дня всё решило рухнуть. Вот так, даже не в одночасье. В один миг просто взять и обрушить на голову Петрова потолок. Нет, весь театр разом. Потому что не переживёт он (и театр и Петров) такой подставы, как гендиректора и худрука — андроида. — Да он же блядская машина, чем ширяется минкульт? Поставить сучьего андроида, набор программ, на пост главы театра? Что мы ставить-то будем? Историю великой ксенофильской любви? Александр самым настоящим образом истерил. Тряс дурацкие бумаги, кричал, топал ногами и был готов сорваться если не в слёзы, то на дикий, воющий крик. Не мог. Определённо, не здесь. Может, дома, в обнимку с бутылкой, прижимая к стёртому до крови на кончике носу старую, пахнущую человеческим теплом ткань рубашки. Он ведь его так и стёр, с остервенением прижимаясь к Его одежде. А сейчас ему предлагают принять и полюбить какую-то жестянку, которой хватит наглости занять место Олега Евгеньевича. Души у неё нет, у жестянки. И сердца. — Сашка, ну… — Чего, Сашка?! Ну чего, вашу мать, Сашка! Он взвился, подскочил со стула и бросил дурацкий приказ на пол. Бумаги никто не поднял. А Петров гневно осмотрел труппу. Конечно, никто не был рад. Все ещё не отошли от смерти великого мэтра, а тут на должность директора, да ещё и художественного руководителя и постановщика ставят не фаворитов театральных подмостков и закулисья, не кого-то из своих кругов, кого ещё можно принять, привыкнуть, стерпеться, а андроида, чьё племя ещё толком в русскую жизнь-то не вошло. А тут сразу на такую должность. — Предатели вы все, тупые и покорные овцы, я под кофеваркой ходить не стану. Бумагу дайте с ручкой. Нахуй такой театр, уйду в кино, пока они и туда не пробрались. Никто не сомневался — уйдёт. Вот просто так уйдёт, бросит трепетно любимый театр, сцену, труппу. Просто потому что Меньшиков его держал здесь в разы сильней, чем все они вместе взятые со всем полным зрительским залом. Ушёл бы Олег Евгеньевич — Петров бы бросился за ним хоть в бездну. Он почти так и сделал. Не дали. Удержали. Забрали более-менее колюще-режущие предметы, таблетки. В общем всё, что может отправить его к любимому. Глупые. Если бы он хотел, давно бы — не мытьём, так катаньем — покончил с собой. Нет. Он же обещал Олеже, что будет жить. Вот только оказалось, что это намного трудней, чем он ожидал. И жизнь подбрасывает новые сюрпризы, будто бы пробуя его на прочность, ломая, стараясь согнуть во все стороны, сделать его податливым. Но не на того напали. — Ну? Да ну вас всех, я и без заявления свалю. Петров разворачивается и быстро, не замечая лестницы под ногами, сбегает со сцены. Сзади раздается ещё одно тихое «Сашка», но ему уже наплевать. В жизни он больше здесь не появится и театр будет по другой стороне улицы обходить. Или вообще в объезд. Чтобы не видеть, во что превращается легенда. Во что превращается детище Меньшикова, в которое он вложил весь свой талант, необъятную силу, фантазию, ум, да чёртовы финансы и те — здесь. А Сашки Петрова здесь уже не будет. Как и Олега. — Петров, опрометчивый шаг. Александр запинается, чуть ли не падает, хватается за спинку кресла, да так и остаётся стоять, согнувшись. Кто-то назвал бы это условным рефлексом на этот голос. Выгнуть кошкой спину, усмехнуться, нежиться под быстрыми и сильными пальцами. Но голос хоть и похож, но всё же не тот. Даже когда Меньшиков злился, он никогда не говорил так. Настолько холодно отстранённо, неестественно, словно говорит переводчик. Да так и есть. Программой не заложено по-другому. Иначе жестянка не может. А в том, что у создателей андроидов извращённая, больная фантазия, сомневаться не стоило. Они решили доломать и без того хрупкую, с надрывами душу. Они решили создать полную копию Олег Евгенича и посадить её управлять театром. Сублимировать, заменить. Имбецилы. Уроды моральные. — Да ну? А я не знал. Александр наконец-то выпрямился, но не обернулся. Если он посмотрит на андроида, который с огромной долей вероятности имеет лицо Меньшикова, то истерики точно не избежать. А так он просто показал новому худруку фак. Секунду подумал и поднял средний палец и на другой руке. Так Александр, который самому себе сейчас больше напоминал Артёма из недавней своей роли, дошёл до самых дверей. Захлопнул их массивные створки и судорожно всхлипнул, потирая запястья. Никаких следов там отродясь не было, он не дурак. Но нервный жест жил с ним уже месяца два и избавляться от него у Петрова не было никакого желания. Оно, то бишь желание, у него было сейчас только одно. Добраться до квартиры и нажраться в хлам, чтобы на утро было мучительно больно и плохо, зато ночью — просто невъебически хорошо.