это наш ключ.

Внутри неё жгучая боль, она ест стенки и стирает последние признаки жизни. Слёзы уже начинают жечь глаза. Она не в силах остановить эту истерику — вроде, всё ведь нормально, она любит и лелеет Алину Загитову, только вот мир внутри неё рушится каждую прожитую секунду. И именно сейчас он может обвалиться, если она не возьмёт себя в руки. «Умыть лицо» — единственная здравая мысль за сегодня. И точно последняя. Она встаёт. Кажется, что ходить она уже разучилась и никогда снова не сможет. Парализовано тело. Но она идёт к ближайшему туалету. Ползёт, точнее. Лишь бы дойти… Её стало тошнить. Кишки снова зашевелились, еда с завтрака дала о себе знать. Но услышав неприятные голоса, желание вырвыться испаряется, как и её самооценка. — Ты ебанутая? — она подходит к туалету, но тут слух начинают резать не самые приличные слова на японском. Останавливается прямо у двери. Лучше не входи, Жень, тебе ещё надо пожить. — В этом телефоне было видео это с Медведевой!!! Ты, блять, проводила его в унитаз! Как мы теперь его выложим? Сатоко орёт. Рвёт горло. Слышно, наверное, даже на катке. Женя почти не знает японский, но все эти слова ей отлично знакомы. И именно сейчас она всеми божественными словами благословит этот мир. И Алину. Благословит. А потом падает на пол и начинает истерически заливать раздевалку своим убитым смехом. Гнев Сатоко затихает. Утекает в унитаз, наверное. Она медленными шажочками подходит к выходу из туалета. Медленно. Говорят, если не трогать дикого зверя, он обойдёт тебя стороной. Но это был точно не их случай. Мияхара осторожно посмотрела на Женю. Просто, чтобы не навредить себе. Мало ли, что человек может сделать взглядом. Она и так много приятного натворила ей. Изрядно подпортила ей жизнь. Только она сама не знает об этом. Не знает, как она мучила себя, когда узнала про видео, кем пожертвовала. — Женя… Всё хорошо? — она старалась сказать это приглушённым голосом, чтобы она всё-таки не услышала. Но она слышала. Слышала, как Этери извиняется перед ней за то, что причинила боль. Слышала, как она плакала. А истерика снова подступала. Не потому, что всё плохо, а потому что теперь всё хорошо. Как будто за хорошее поведение её перевели из ада в рай. «Хорошая девочка, за твои заслуги перед страной, так уж и быть, иди в рай». Только так оценивается ситуация. Смех ушёл спустя несколько минут, а японки всё это время виновато на неё смотрели. Им, конечно, не стыдно, но то, во что они её превратили, заставило немного покочевать над своим поведением. Убили её. — Разрешите мне выступать… пожалуйста… Дрожит голос. Предательски. А она старалась взять себя в руки. Честно, старалась. Сатоко облокотилась об косяк двери и медленно по нему съехала. У неё рухнули все планы. Видео больше нет, а что она может сделать? Медведева всё слышала. А ещё она сломана после всех её выходок. И только сейчас она понимает, что зря. Только, блять, сейчас, когда Медведева держится на ниточке, чтобы не оборваться в пропасть, а ножницы у Сатоко, и она делает выбор, убить человека или пощадить. Но после этого никто нормально не заживёт. После того, как её пытались скинуть с этого мира. — Ладно. Выдыхает. Кихира тоже. Она так хотела этого, даже пыталась отговорить Мияхара, но разве это возможно? Она не участвует в ЧМ среди юниоров, вот так вот. Завалилась крупно, только запасная. Запасная, спасающая мир. — Выступай. Ты, наверное, всего этого не заслужила. Делайте, что хотите, мне уже всё равно. Она встаёт. С трудом. И уходит с Кихирой, а малыха улыбается. Наконец-то. Проводить телефон стоило этого. Женя держится за живот. Он перестал болеть, но сейчас не это причина. Она чувствует теплоту на руке, потому что там разливается жизнь. Ей снова её подарили. Там тепло. Очень тепло. Как будто под наркозом, но там правда теперь есть смысл жизни. — Медведева… ты где? Женя не отрывается от мыслей. Даже этот голос сейчас не ранит её, не убьёт. Она нашла тот кусочек, где есть жизнь. Она как первооткрыватель. Не дрожит больше от её голоса, не плачет. Просто смотрит на свои кровавые руки, гладящие живот. Ей плохо. Жутко. Она не помнит, как оказалась в больнице. Она не помнит, как мама ходила вокруг неё и плакала, ругалась на неё за небезопасный секс, она не помнит, как пережила операцию. Она не помнит ничего, только в голове крутится её фраза. — Жень, куда ты докасаешься, там становится слишком тепло, тело немеет до чёртиков. Там разливается любовь. Внутри неё любовь. Она не помнит, как после операции её рвало три дня, она лишь помнит их последний разговор до её ухода. — Входите. — Здравствуйте, звали? — она снова улыбается. Влетает в кабинет и прикрывает дверь. В руке сумка с коньками. Женя Медведева, двукратная чемпионка мира. Улыбается и дарит людям надежду. — Звала, садись. И она садится. Она вообще делает всё, что говорит тренер. По-другому не может. По-другому не может её организм. — Я тут план составила, скоро мне позвонят, ты должна придти и расписаться. Хотя у нас всё равно тренировки. Но это могут быть и выходные, всё равно придёшь. Она кивает как болванчик. Улыбается и горит счастьем. Излучает его, как солнце. И ей она тоже дарит счастье. Но кто подарит его ей? — Это всё, Этери Георгиевна?! — Всё, иди домой. Женя уже встаёт, напоследок взглянув на тренера. Почему-то она захотела запомнить каждую часть её тела, запомнить силуэт, осанку, запомнить всё, что касается неё. — Ох, ладно, уговорила. Садись, будем пить чай. Она помнит лишь то, как в ту секунду загорелись её глаза. Она помнит всё, через что они прошли вместе, но при всём этом она не помнит ничего больше. Помнит, как Этери сидела рядом с ней почти целый день, как держала своей ледяной рукой её руку. У неё она тоже была непривычно холодная. Потому что всё тепло ушло внутрь. Там у неё жизнь теперь, не здесь. «Нужен психолог» — говорили врачи, метались, каждый день водили её на просмотр, а живот заживал. И рос. Она думала, что начала много есть. Но она не ела вообще. Уже неделю. Чемпионат Мира закончился. Мияхара первая. Она сделала это сама, своими силами. А потом три дня они лежали с Кихирой у себя в комнате и счастливо улыбались. И делали то, что хотели. Мияхара — чемпионка мира, ей можно. Алина вторая. Потому что, катаясь, она думала только о Жене. Она винила себя, что Медведева не говорит. Винила себя в том, что не уследила за ней, когда её, как стало потом всем известно, изнасиловали. Но произвольная вышла чисто, и своим великолепным «Кармен» она вырвалась с седьмого места на второе. И все уже потеряли надежду, что этот человек снова вернётся из себя, он вернулся. Прошло восемь дней, и она вернулась. ____

семь дней назад.

Жанна бежала сквозь толпу, не разбирая происходящее. Глаза застелила пелена слёз. Она не понимала, что делает здесь, в Сайтаме. Ей просто позвонили, и через пятнадцать часов она уже в обычной больнице, живая и невредимая. Хотя насчёт «живая» можно было и поспорить. — Где она? — как будто сейчас она забывает английский. Говорит неправильной лексикой, но ей все равно. Она не могла жить с непониманием о том, как сейчас её дочь. — Кого вы имеете в виду? — Лучшая фигуристка мира, Евгения Медведева! — по-другому она никогда не думала. Потому что это была правда. Пусть и раньше, но в какой-то момент это была правда. — Палата двадцать три, прямо до конца коридора и направо. Она бежала быстро, но прямо у двери остановилась. Что она может увидеть? Толкает дверь. Дочь смотрит прямо на неё и улыбается. Женщина выдыхает, но только потом понимает, что смотрит она вовсе не на неё, а сквозь неё и почти не моргает. Никаких эмоций. А потом смотрит на свой живот и начинает медленно гладить. — Здравствуйте, Жанна, меня зовут Рианна Геннадьевна, я главный врач, веду дела о проблеме вашей дочери. Русская. Даже рыжие волосы, как у всех женщин в её возрасте. Только молодой её вид выдаёт то, что она уже давно не живёт в России. — А это мой помощник, Виктор. Он тоже говорит по-русски, если что. Женщина немного успокаиваться, пытаясь понять, что же такого произошло у её единственной дочери. Она садится рядом с врачом и выдыхает. — Только не беспокойтесь, всё в порядке с Жениным ребёнком, наши врачи провели операцию, и ребёнок сохранился. — Что? — Жанна медленно поворачивает голову в сторону врача, а кулаки сжимаются. Ей показалось или… — К-какого ребёнка? — молнии из глаз начали бить током врача, помощник даже подбежал к женщине со стаканом воды, так и не домерив температуру Жени. — Ребёнка… – но она понимает по растереннуму взгляду, что зря вообще открыла рот, – простите, мы думали, вы в курсе… Она не удерживает стакан в руках, и он с грохотом падает на пол, благо пластмассовый. Но плитка пострадала. У неё дрожит каждая молекула тела, она теряет связь с миром, шея не выдерживает голову, и она наклоняется вперёд. Ближе к Жене. — У вашей дочери диагноз немой комы, — этот врач решил до обморока довести женщину. — Мы ничего пока подробного сказать не можем, но ни с кем из врачей она не разговаривает. Зовёт какую-то женщину и улыбается. Смотрит в одну точку. Потом засыпает в этом положении. Жанна не стала переспрашивать, какую женщину она зовёт, потому что прекрасно знает. Знает, что может сниться ей. Кто может снится ей. Потому что она её мама и чувствует всё даже быстрее, чем её дочь. Но Тутберидзе она не любила никогда. — Нужен психолог! Но на это нужны деньги… Противный голосок у этого Вити. И имя противное. Прям как у её первого парня. Поэтому и противное. — Это не проблема… а кто её уже навещал? Но в ответ она слышит лишь молчание. Недоврачи рассматривают свои халаты и прячут глаза. — Никто. Её привезли вчера. На скорой. С ней не было никого. Жанна улыбается. Своим мыслям. Просто хочется врезать всем по морде. Она берёт руку Жени, целует её. А рука холодная. Ужасно холодная. Внутри всё леденеет. От её рук. А второй фигуристка гладила свой живот и шептала непонятные слова. Не маме. На неё она даже не посмотрела. «Всё будет хорошо» скорее убеждала себя женщина, пуская снова слезу. «Ничего уже хорошо не будет, мам, ничего». Врачи ушли, а она продолжала держать её за руку, не отпуская ни на секунду. Глаза Жени начали постепенно прикрываться, а рука перестала пальцем обводить порез на животе. Она так и не разобрала, что та кричит. Жанна начала уже засыпать. ___ — Алина, перестань, тебе кажется, всё нормально ты откатаешь. Вон, посмотри, какие у тебя колготки красивые! — она всегда пыталась шутить, но выходило сегодня не очень, потому что внутри всё сжималось. Как Жени не было на тренировке, так она её не видела. И это её пугало. Не только её. Орсер стоял в противоположном углу тренировочного зала и ступнёй отстукивал ритмы в своей голове, что немного мешало. Алина в наушниках подпрыгивала на месте, пытаясь разогнать тупые мысли. — Где Женя? — не выдержала Тутберидзе и посмотрела на Орсера, или как его называли, БРОрсера, но тот даже не посмотрел в её сторону. Продолжал стучать. И только со второго раза поднял взгляд на Тутберидзе, и она увидела в них… страх? — Её не будет, — коротко ответил тренер и снова уткнулся в пол. Этери не заметила, что Алина медленно сняла один наушник. Это была роковая ошибка. — Почему? С ней что-то случилось? — БРОрсер снова промолчал. Просто посмотрел на Тутберидзе, передавая на неё весь груз. — Джейсон сказал, что… у неё порез на животе и истерика. Её увезли в б-больницу. Он мне это сказал, fuck, пять минут назад! У вас когда-нибудь немели уши от услышанного? У неё онемели, а Алина упала с очередного подпрыгивания. Это же она её в больницу укатала. — Алина, блин! Всё нормально? — конечно, у обеих внутри был коллапс, но Этери не привыкла показывать это никому, только Жене. — Д-да, всё хорошо… мне нужно к н-ней в больницу… — Этери помогла ей встать, но Алина снова упала на пол. — Не нужно! У тебя чемпионат, завтра после произвольной езжай, куда хочешь, когда выиграешь, я н-не пущу! — Алина осмотрела Тутберидзе с ног до головы. Причём глаза у неё напоминали угол в триста шестьдесят градусов. У Этери Георгиевны, что, голос дрогнул? У той самой, которую она знает столько лет? — А вы поедите? — кивает. По-другому быть не должно. Поедет, разберётся. И всё тебе расскажет, Алин. Она ведь любит не тебя. ___ Она не бежит, как это делала Жанна. Она идёт. Медленно. Алина завалила программу. Но она так и знала. Надо было ей на клей-момент наушники приклеить к ушам или вообще не спрашивать Орсера. Не спрашивать? Ты же убила бы себя этим. Медленно находит палату двадцать три и вежливо стучится. Внутри темнота. Уже приоткрывает дверь, как оттуда выходит мужчина со странными усами. Кошмар какой. — Вы к Жене? — Тутберидзе кивает, уже собирается войти, как мужчина одной рукой преграждает ей путь. Ещё и выше Этери на 5 голов. — Кто вы являетесь для пострадавшей? Она не знает. Кто она для неё? Ни тренер, ни друг, а кто тогда? Кто она для этого человека? Для самого дорогого в её жизни. — Этери Тутберидзе, друг… близкий. Мужчина задирает брови вверх. На самом деле, этот близкий друг её разбудил в три часа ночи, конечно он понимает, что сорокалетних друзей не бывает (ХВХЫХАХВХХЫХЫ), но пускает он её лишь потому, что слышал, как именно это имя Женя звала во сне. Так ласково, хватаясь за последнюю пальму в тропиках. Темно. Она недавно была в больнице. Они ходили с Дианой к лору. Он сказал, что всё стабильно, слух не ухудшается, не становится лучше. Как грустно, что это так. — Это мама Жени? — риторический вопрос, она видит две койки, на одной из которых лежит Жанна и удивляется её оперативности. Она тут уже… А ты пришла только минуту назад, вот твоя любовь… А потом она видит Женю. Ей кажется, что это она. Но потом кажется, что нет. Разве это Женя? Разве это тот комочек счастья, вечно улыбающийся и радующийся жизни? Разве это её Женька? Это разве она? — Постарайтесь не разбудить её, ребёнку нужен покой, — шипит ей на ухо усатый крюк с надписью «Виктор» на халате, которую она разглядела ещё в коридоре. Но поверь, парень, она через столько прошла, столько океанов переплыла, что ребёнком назвать её просто недопустимо. — Она уже точно не ребёнок, — она тоже шипит, только её голос гораздо приятнее мужчины. Ей так говорили. — Я про другого ребёнка, — Этери, уже присевшая на стул рядом с Женей, непонимающе окинула взглядом врача. — Ребёнок? — Да, срок полторы недели, это странно, но уже точная информация. Она чуть его не потеряла. Этери смотрит на его лицо и пытается найти ответ на её вопрос: это розыгрыш или как? Женя, блять, беременна?! Почему-то ей захотелось кинуть её сейчас здесь, оставить в этом месте и уйти. Больно. Больнее, чем тогда, в тысяча девятьсот девяносто пятом году. В разы больнее. Почему-то в ней жила вера, что Женя тоже что-то к ней чувствует, но оказалось, что нет. Вот, почему она вырвалась тогда. А без сил она была, потому что на тренировке запыхалась. Вот, почему она с такой неохотой отвечала на её вопросы, и вот, почему она так легко её бросила, не попрощавшись. Ей было просто все равно. Всё равно, что чувствует Этери, всё равно, как она живёт и как ей без неё. Она ушла не из-за Олимпиады, она уехала от неё действительно к этому Ханю. Она действительно была вполне адекватная в этот момент. Мир рушится. Всё рушится. И растаявшая наполовину стена между ними только растёт. Остальное рушится. Рушится под огнём чувств. И она резко забывает, зачем пришла сюда. Резко забывает, что Женя чуть не умерла. Как будто всё это осталось в прошлой секунде, наступила новая. И в ней Этери уже не видит себя с Женей. Не вспоминает их тренировки. Но из её развалин внутри вырывают шептания Жени. Почему-то из она уловила. Что не удалось её маме. «Ты ей не нужна. Ты настолько ненужная часть в её жизни, что она даже не думает о том, что ты ей не нужна». Эта фраза показалась ей знакомый. Однажды она зашла в раздевалку и, ища оставшиеся вещи от Жени в её шкафчике, случайно заглянула к Алине. У неё среди наклеенных разных фоточек на дальней полке нашла свёрток бумажки. Там была написана эта фраза. Слово в слово. И ладно, если бы Женя не повторила её пятнадцать раз. А потом её начало трясти. Безбожно. — Отойдите! — он оттолкнул Этери в сторону, что та чуть не упала. — Рианна Геннадьевна, срочно сюда! — Женя начала трястись ещё чаще, а второй рукой начала гладить свой живот. Там живёт новая жизнь. Необычная для этого хрупкого тела. Срок полторы недели… Она уже жила здесь, в Японии. Раньше, чем они сюда приехали. Значит… Точно этот Юдзуру. Она ему устроит, конечно. Не самый лучший подарок в виде полёта с катка. Вбежала женщина. Рыжие волосы, как у Тиффани. Она всегда так думала, когда видела такого цвета волосы. Женя тоже. Когда женщина заливала каток, Женя подъехала к ней и сказала, что хочет этой бабе вырвать волосы, потому что видит на её месте Тиффани. Приелось. — Что произошло? — женщина эта включила свет, и глаза сразу налились кровью. А изо рта чуть не полилась желчь. — Температура под сорок один, надо сбивать. Жанна начала скрипеть на койке, и внутри всё сжалось. Она сидела к ней спиной поэтому казалось, что мама Женьки сейчас пробьёт ей спину. Конечно, у них с мамой Жени нормальные отношения, но за дочь она могла и глаз пробить. — Что случилось? — Жанна присела на койке, протирая глаза. Этери медленно начала поворачиваться в её сторону. — У неё температура, сейчас таблетками пичкать будут. — У неё, как выразились вы, имя есть. Сердце застучало, как бешеное. Эндорфины подскочили. Этери то знает, какая мама может быть в страхе. В страхе за жизнь дочери. — Я её имя никогда почти не использую в речи, — но все знают, что Этери сильный противник. Любой начинающий фигурист. А ещё, как вам не поздороваться, если она ещё сердитая. Это на себе испытали фигуристки в конце апреля. — Что вы здесь забыли? Предали мою дочь и явились испортить её жизнь ещё больше? Жени что-то вкололи, а Витёк показал жест, мол, сидите тихо и не высовывайтесь. Этери не понимала, что имела в виду её мама, но её жизнь она точно не портила. — Я ничего Медведевой не делала. Если вы имеете в виду Олимпиаду, то силы их были равны, прост… — Я не её имею в виду. Молчание. Взрослая женщина, а влюбилась в ученицу. Но она никогда не выносила это напоказ, и Женя сама ничего не знает, поэтому портит она только себе жизнь. — Ну тогда я точно не вредила вашей дочери. — Да? — Жанна явно уже проснулась. И ненависть к Тутберидзе разлилась у неё по всему телу. — Поэтому она два дня после вашей последней тренировки рыдала, просила меня сменить её сим карту, чтобы ты ей не звонила? — гнев настолько съел клетки её организма, что она уже забыла о какой-либо малейшей суббординации. — Она сказала, что сломана. Что вы её сломали. Вы ей не портили жизнь, а я её лечила! Если бы я не успела тогда, она бы скинулась с этой грёбаной многоэтажки. Я спасла её! А ты? Ты спасла её?! Говоришь, что вы близки, а на самом деле… Внутри холодеет. Там всегда холодно, но сегодня особенно. Забыли включить обогреватель. Холодеет каждая частичка тела, а руки такие ледяные, как будто она умерла. Но сейчас она и правда умерла. Она не знала, что сделала этому хрупкому тельцу, но понимала, что своими руками чуть её не убила. — Ты предала её… мне насрать, как ты это сделала, но предала. Этери вспоминала тот день. Они пили чай, болтали. Этери никогда не вспоминала тот её нелепый поцелуй. Просто Женя тогда боялась Олимпиады, она переживала. И сделала это на эмоциях. Она никогда не вспоминала из нелепый поцелуй. Но именно сейчас вспомнила. — Пожалуйста, можно я с Женей поговорю. Наедине. — Ладно. Слишком легко согласилась Жанна и моментально вышла. Этого она только и ждала, видимо. Она садится обратно, подъезжает к Жене и берёт её руку. Не узнает. Такая холодная. Как и её сердце. Лишь бы это было неправильное сравнение. — Я начинаю свой монотонный диалог. Сейчас, стул тут скрипит, конечно… У тебя такая холодная рука. Они всегда тёплые. Жень, куда ты докасаешься, там становится слишком тепло, тело немеет до чёртиков. Там разливается любовь. Блин... Я с ума схожу по-моему. Говорят, в таких комах тебе снится сон о единорогах. Но ты должна слышать отрывками мои фразы. Я надеюсь, что нет. Просто потому что сейчас будет полнейший бред, ибо мне очень плохо. Плохо смотреть на тебя. Внутри зажимается каждый орган. А если ты не выйдешь из своей комы в течение трех недель… Я не выдержу, Жень. Только что разговаривала с твоей мамой. Она на меня накричала. Представляешь. Я взрослая женщина, а писаюсь от твоей мамы. Обычно все от меня в страх впадают. Прости, что без мандаринов. Алина так переволновалась, что седьмое место заняла по короткой. Представляешь? Она за тебя переживает. Не знаю, что ты наговорила такого маме своей, что я тебя предала. Но ты же знаешь, что это неправда. Надеюсь, во сне ты не услышишь о том, что я люблю тебя. Чёрт… я же уже это говорила. Совсем сбрендила мать. О чем это я… Ааа… Зря начала, но ладно. Я люблю тебя. Безумно. Каждый день. Проживаю с тобой каждую секунду, хоть ты и так далеко. Надеюсь, это неправда. И я тебя не передавала, потому что обидеть тебя я всегда хотела в последнюю очень. Никогда не хотела, значит. Прости, малыш. Почему-то сейчас я чувствую, что ты меня предала. Ребёнок… ты бы хоть мне рассказала. Я, конечно, убью Юдзуру, но завтра. Сегодня я с тобой посплю. И с мамой твоей. Надеюсь, во сне меня никто не прикончит. В потом уеду. Так будет лучше. У тебя теперь есть любимый человек. Я рада, что ты счастлива. Это лучший подарок в моей жизни. ____ — Пока ты тут со своей Тутберидзе лялякала, я тебе купила цветы. Метафорично, правда? Не ей же. Сейчас сяду на этот стул… боже, сколько убитых горем людей уже здесь посидело. Да, я всё о плохом, но хорошего нет ничего. А ещё кота твоего у Орсера забрала. Он сказал, что завтра заедет к тебе. Он тоже беспокоится. А Этери пришла. Потом расскажешь мне, почему о своём предательстве она даже не знает. Глупо ведь, Жень. Прошу тебя, очнись. Я не знаю, как мне будет, если я тебя потеряю. Говорила же тебе, предохраняйся. Не бойся, против ребёнка я ничего не имею, но могла и рассказать. Не знаю, от кого он, но я считала, что ты любишь эту сумасшедшую. Как тебя не тошнило от её вида на тренировках, я вообще не понимаю. Она же… Ладно, это не моё дело. Но ты знаешь, она мне никогда особо не симпатизировала. Надеюсь, цветы для беглянки как-то ускоряет твою поправку. Врачи хотят нанять психологов, я не против. Ты целыми днями лежишь с открытыми глазами и видишь сон. Это странно. Но Женя Медведева разве сдаётся? Никогда. Поэтому, прошу, Жень, выздоравливай. Учти, если дочка, Этери я её не позволю назвать! Ой, к тебе гости. Приятные, не переживай. ____ — Жень, можешь смеяться, но я принёс тебе сгущёнку. Чисто японскую. А представляешь? Юдзуру заверил, что это самое вкусное из сладкого в Японии, что ему можно есть. Наверное, ты сейчас меня ненавидишь, но ты же понимаешь, что я не мог не рассказать Орсеру, что ты в больнице? Я что должен был сказать: магически исчезла? Хотя я бы так и сказал, если бы ты из-за видео… ну… Юдзуру мне рассказал, что они его просрали. Даже копий не сделали. Дураки. Ну правда. Сегодня короткая, надеюсь на тройку, первым естественно будет наш многоуважаемый Ханю. Он обещал заглянуть к тебе после короткой, у него там проблемы по-моему. Пожелай мне удачи. Про себя, конечно. О, кстати. Ханю еле жив остался. Тутберидзе его там чуть не убила, считает, что ребёнок от него. Разболтал про наши отношения. Ну не козёл?! Хотя нет, он ещё не козёл, козёл этот Сёма. Мы ему уже навешали, нас разнимали. Презерватив надевать его не учили, видите ли. Без тебя скучно. Он сказал, что не собирается быть отцом. Понимаешь… Мисс Проблема ты сплошная. Прямо даже не могу. Ну ножом распороть живот, кушая колбасу… Надеюсь, ребёнка ты не утопишь… Ну ладно, не смешно. Надеюсь, ты хоть что-то слышишь. Ладно, я пойду. Прости, что на чуть-чуть заглянул, но мы все за тебя волнуемся. Жаль, что ты чм пропустила всё-таки. У тебя были шансы. Ох нифига себе, какие люди в Голливуде. Я пойду… ___ — Смешно, Жень, но это цветы. Орхидеи. Не знаю, почему. Я должна перед тобой извиниться. Надеюсь, ты услышишь это. Просто страшно к тебе вживую. Так говорю, блин, как будто ты умерла, ей богу… В общем, я полная дура, но поняла, что не люблю её. Понимаешь?! Надеюсь, когда вы помиритесь, она меня не выкинет из этой группы. Мне Даня нравится… Я никому не говорила, а тебе скажу… Мы с тобой все равно друзья. Я это чувствую. Ты лучшая подруга, которая у меня была когда-либо. Ну вот, опять тебя в могилу ссылаю. Я седьмая. Из-за тебя между прочим. Надеюсь, хоть на бронзу вытяну. Не суждено мне, видимо, быть чемпионкой мира. А ты у нас двукратная… Знаю, несмотря ни на что ты бы меня сейчас утешала. А помнишь, как я пришла первый раз на тренировку… Ты меня подвела ко льду и показала Этери. Твоё время уже кончилось. Но вы все равно разговаривали. Ты тогда мелкая была ещё, но все равно. Мама задерживалась. Ты мне сразу понравилась. А Этери орала на меня в первый же день, успокаивала… И на тебя она тогда орала, говорила, чтобы ты из спорта уходила. Слава богу, не докричалась. Теперь ты лучшая. Ну, правда сейчас немного пониже, но это ничего… Я знаю, что с Этери у вас всё будет хорошо. Не знаю, чей это ребёнок… Но и все равно. Прошу, ты выздоравливай. Ой, чуть не забыла… мандаринки ещё. Пока. — Ох ты ж ё. Прости, я без всего. Скидывался на сгущёнку. Капец, столько стоит… Ну просто кошмар. Зато японская. А в Японии все лучшее. Меня сегодня три раза чуть не убили, понимаешь?! Все против меня! В начале Орсер обвинил меня в том, что таблетки перед сексом не пью, потом Сёма оказался сильный, когда мы с ним дрались, а потом твоя… ну… сложное у неё имя. Я значит катаю программу, и тут меня кто-то бьёт по голове. Я офигел. Она рыдала, я её успокаивал. Говорил, что это неё. Но кто — не сказал. Сама решишь, кому говорить, а кому нет. Я тут с небольшой речью, просто потому что ты ничего не услышишь. Довела ты себя конечно. Всё, ладно, я пойду. Тут к тебе пришли… уроды, конечно, но ты их послушай. ____ — Это мы виноваты… Я за всех. Сёма, конечно… я от него не ожидала. Но, если что, в детдом отдашь. Я не знала, что всё до такого зайдёт. Просто хотела выиграть эту программу гребаную. Не знаю, надо ли тебе это, но я первая. Наверное, тебе все равно. Прости, Жень. Ты всего этого не заслужила. Я не умею извиняться. Но нас всех спровоцировали. Сёма так испереживался, что предпоследний после короткой. Они только что откатали. Представляешь… Джейсон твой второй, Коляда первый. Просил тебе привет передать. А Юзу упал… много. Пятый. Он теперь нас ненавидит. Ну правда. Давай, выздоравливай. И прошу тебя… никому не говори. Знаю, что твои дружбаны знают, но не говори своей этой Тутберидзе… она же всех разорвёт ради тебя. Мне бы такую любовь… Всё, я пойду. ___ — Не бойся! Всё будет хорошо, Этери Георгиевна не кусается! — я не знаю, где я. Но я вижу себя со стороны. Как будто я отдельная часть этого мира. Я вижу, как беру маленькую Алину за руку и веду её к Этери, но та лишь выхватывает её у меня из рук и обнимает. Мне страшно. Свет меркнет. Всё в ужасе. А она смотрит на меня. Жадно. Потом смотрит на мои губы. Внутри всё пересыхает. Она смотрит на меня, а не на маленькую меня. Прямо на меня. Значит, я всё-таки часть этого мира. Смотрит на губы, потом на мой живот. Везде, где останавливается её взгляд, бьёт током. Но когда бьёт током по животу, я понимаю, что мне плохо. Что живот рвётся. А она всё смотрит на него и говорит: «Ты мне нужна. Ты настолько ненужная часть в моей жизни, что я даже не думаю о том, что ты мне не нужна». И живот больше не рвётся. За маленькой Женей приходит мама. Моя мама. Но на меня не смотрит. Мы ещё не знакомы с ней. А потом глаза закрываются. Я вижу тьму. Но когда открываю их, понимаю, что доделываю последнее кружение. Олимпиада. И вот я Анна Каренина. Выставляю руку вперёд и начинаю плакать. Меня не остановить. Я благодарю всех и ухожу с катка. Но когда выхожу с него, меня обнимает не Этери, а Даня. Крепко. Я пытаюсь вырваться, но не могу. А через его плечо вижу, как Этери целует Алину в щеку и поздравляет с победой. Мне страшно. Кажется, я потерялась. Попала не в тот мир. А потом Даня открывает меня, и я ударяясь головой. Больно. А Этери подходит ко мне. Она в рубашке. В той самой, в которой я катаю показательное. Она протягивает мне руку и улыбается. А потом говорит: «Надеюсь, во сне ты не услышишь о том, что я люблю тебя. Безумно. Каждый день. Проживаю с тобой каждую секунду, хоть ты и так далеко». Я же не сплю. Почему она говорит, что это сон? Я закрываю глаза и трясу головой. Открываю их и вижу поле. Сплошное поле. На нём никого. Только бегают зайцы в разные стороны. Странно. Это место кажется знакомым. Как будто тот самый луг, на котором я с Юзу гуляла, когда приезжала в Токио. Я тогда любила его. Сейчас нет. Он стоит за мной, я чувствую. Оборачиваюсь, наши лица так близко. Я как будто возвращаюсь в прошлое. Хочу его поцеловать, тянусь, но чья-то ладонь выставляется между нами. Мама. Она что-то говорит про то, как надо общаться с мальчиками, а Юдзуру бежит. Далеко уже. Я провожаю его взглядом. А потом испаряется. Проваливается в яму. Мне страшно. Вокруг меня появляются ещё такие ямы. Я, не разбирая, что вокруг, бегом несусь в лес. Но там пусто. Никакой тут помощи. Я бегу прочь. Зову на помощь. Но вижу лишь Алину. Она идёт ко мне, и я улыбаюсь. Она тоже. Иду также навстречу. Но вдруг вместо белых зубов я вижу клыки и останавливаюсь. Сердце бешено стучит. Мне страшно. Это не Алина. Она шепчет мне уже надоевшую фразу «ты ей не нужна». Много раз повторяет. И я вижу Этери. Она берёт меня за руку. Целует её. И говорит: «Я тебя не предавала, потому что обидеть тебя я всегда хотела в последнюю очередь». И снова целует руку. Потом она останавливается. И я целую её в губы. Она отвечает, знакомые чувства. Так приятно. Но тут я слышу смех Сатоко. Она снимает на камеру, я подбегаю к ней, чтобы забрать камеру, но передо мной она исчезает. Женя сейчас хочет в объятия к маме, от которой так позорно сбежала и оставила одну в лесу. Сатоко появляется за её спиной. Дразнит камерой, и тут она падает в неё из рук и разбивается. Но она продолжает улыбаться, а потом обнимает меня крепко-крепко: «Прости, Жень. Ты не заслужила всего этого». И я верю ей, что больше она ничего не сделает Плохого. Что они будут друзьями. Надолго. Навсегда. Тут я вижу Юдзуру. Он пробегает мимо. Всё ещё бежит и оглядывается. Никого. Останавливается и выдыхает. Но вдруг снова трогается и несётся прочь. Этери испаряется, все вокруг испаряются. Она снова одна в лесу. Но вдруг снова Юзу. Он пролетает мимо неё и кричит: «Беги! Меня сегодня три раза чуть не убили!» Я не понимаю, о чем он. Но только потом слышу приближающийся рёв. И три собаки несутся в мою сторону. Я тоже срываюсь с места, но тут же падаю. Они приближаются, но я не могу встать. Не могу пошевельнуться. И не могу кричать. Горло разодрано в кровь. А они убивают меня. А потом кто-то лижет моё ухо и откусывает его. И я просыпаюсь. ___ — Где я? — Женя подскочила на койке, слабо понимая, почему уснула она сидя в раздевалке, а проснулась в непонятном месте. Белые стены. Неприятно белые, что аж резало глаза, особенно после восьми дней замыкания. Но она не помнила эти дни. Не знала ещё, что так долго видела один сон. Сон, где она чуть не распрощалась с жизнью. Казалось, что там была реальность. Ей снилась женщина. Одна единственная. — Рианна Геннадьевна, кажется, она проснулась. Неприятный мужчина с маленькими усиками. Они только начинали прорастать. Женю начало тошнить от вида этого мужчины. И он уловил её порыв. Улыбка с его лица испарилась. Он подбежал с тазиком к ней, даже успел. И всё содержимое не оказалось на чистой кроватке. А постельное бельё такого же противного цвета, как и стены. Только потом она поняла, что повсюду в неё воткнуты разные иголочки и пиликают всякие аппараты. Она никогда не разбирались в этом и не собиралась, для неё работа врача была лишь пустая трата личного времени. Лучше покорять лёд. Как это делала она год назад. Не сейчас. — Сегодня чемпионат мира? Мне надо идти. Она выдернула из себя все эти самые иголочки и уже начала вставать, как малоприятный мужчина перехватил порыв её мыслей и уложил обратно на кровать. Но фигуристка вырвалась. Пыталась.Она кусалась, била его по всем свободным частям тела, ей нужно было доказать мира, хотя бы прежде всего самой себе, что её рано списали со счетов. И у неё это почти удалось. Пока не подбежал какая-то непонятная женщина с противными рыжими волосами, как у Тиффани, и не воткнула её в руку огромную иголку. И снова вокруг темнота. Только уже без снов. Ей хватило. ___ Она снова просыпается. Всё тот же белый цвет, но уже не так режет глаза. Она садится на кроватке. Болит живот. Внутри всё кружится. И ей моментально становится плохо. Она видит рядом с собой таз и выворачивает оттуда всё. Слышит скрипты на соседней кровати. А потом на её лице разрывается улыбка. — Мам… это ты?! — ей казалось, что говорить она должна нормально, но оказалось, что она почти не услышала, что только что произнесла, потому что вокруг неё стоял звук хриплой коровы. Как будто она кричала три дня, не останавливаясь. — Доченька… — Жанна немного зевнула, а потом, осознав, что это не сон, быстро подскочила на койке. Подбежала к Жене и так крепко обняла, казалось, как никогда раньше. — Я так рада… — Мам… — Женя уже начала задыхаться, — ты меня сейчас задушишь. — Да, прости… — она оторвалась от фигуристки и широко улыбнулась. Восстание чемпионки мира, что уж там. — Я умираю? Почему мы здесь? Я ничего не помню… — она помнит лишь объятия с коленями в туалета и то, что ей разрешили участвовать на ЧМ. — Сегодня чемпионат? Я не готова. — Дочь… он был неделю назад, — «Ба-бах» — и она слышит, как перекати поле пересёк её мозг. Как неделю назад? Она же вчера только к нему готовилась. — Ты упала в немую кому от нервов, тебе делали операцию, зашивали живот и… — Женя! — дверь открылась, и влетела Алина. Она бежала на курьих ножках. Одета она в обычную одежду, но очень мятую. Если неделю назад… то она должна была и улететь давно… — Я так рада! — обняла подругу. И как будто не было того разговора. Женя сама о нём уже забыла. — А ты чего не улетела? — Как я могла вас вдвоём оставить? Маме твоей помогала. Джейсон и Юзу тоже остались, только они ночуют в отеле, скоро приедут. А вот и они! — дверь открывается, на пороге оказываются два сорванца с синяками под глазами. Давно не спали. Они видят Женю и оба широко улыбаются. — Восстание чемпионки мира, или мне показалось?! — Тебе показалось. Женя улыбается этой парочка дебилов и зовёт к себе в объятия. Юзу ляпает лишнего: — Как вы там? Как наш малыш?! Мертвая тишина. Какой нахер малыш? — Ты о чём?! — снова все молчат, а Джейсон бьёт себя ладонью по лбу. — Упс, — он отворачивается в другую сторону, чтобы не раскраснеться в всех на виду. Жанна же всем объясняла, что ничего говорить не надо, но тот, видимо, летал в облаках. Сейчас то уже смысла не было молчать. Виновата улыбка. Именно под ней люди прячут секреты. Глупые секреты. Именно так мама ей улыбалась, когда сказала, что не купила шоколадку. Это была её маленькая ложь. — Жень… ты беременна. Она чувствует тепло. Она сразу его чувствовала. Она чувствовала его давно. Тепло не от крови, а тепло от новой жизни, зарождающейся внутри неё. Она беременна… от того ублюдка, который её изнасиловал. И она все равно счастлива, ведь может подарить жизнь новому маленькому хрупкому тельцу. Династия… И оно точно будет прыгать четверные. Этот шрам я не могу убрать со своей кожи, И чем больше он заживает, тем больнее, Я отдалась тебе всецело, неудивительно, что мне чего-то не хватает, Я не знаю, как стать ближе к человеку, который так далеко. Всё, что я подарила тебе, пропало, Разбилось, будто брошенное. Мне казалось, мы создали неподвластную небесам династию, Но теперь всё рухнуло. — Вы серьёзно? — и все кивают, ведь они видят улыбку, которая появляется на её личике. Она рада, а это самое главное. — Сёма… ну ты понимаешь… — Не хочет стать отцом. И слава богу! Мам… — Женя повернулась в её сторону. — Ты же не против…?! Но Жанна прикрывает глаза и улыбается. Она бабушка, теперь она бабушка. — А… Этери Георгиевна… Она приходила ко мне? Улыбки у всех впадают с лица. Приходила ли Этери Георгиевна…? Она приходила и уходила, но уже навсегда, только мы тебе об этом не скажем. — Она уволилась,— а, нет, видимо, скажем; первая проронила слова Алина. Она не посмотрела на Женю. Она смотрела в пол. На нём были очень красивые плиточный узоры. Как в Дикси прямо. — Это ещё неофициальная информация, но нас она просила заранее искать тренера… Меня Мишин берёт… Она всё ещё улыбается, но уже с непониманием, что происходит, и где она. Ты в аду, Жень. В рай тебя так никто и не перевёл. Что она вообще забыла в этом мире? В мире, где нет больше её любимой женщины?! В мире, где она не сможет наслаждаться ею на соревнованиях, в мире, где нет никого. Уже никого. Её жизнь осталась в другом мире, этот чужой. Это не реальность, а реальности не существует. Так ей говорила Этери… Так она учила её. Учила жить, а сама не умеет, как оказалось. — Уволилась, потому что не хотела никогда ни в кого ещё влюбляться. Она сказала нам, нам троим, что… желает тебе счастья с тем, с кем ты решила разделить своего ребёнка. Она считает, что он от Юзу и никого не слушает… Женя закрыла уши, вспоминая свою старую короткую программу. С которой она выигрывала всё. Программу, где она закрывает уши, прячется. Потом открывает глаза и видит, что этот мир чужой. Снова закрывает. И понимает, что ей нравится в этом новом мире. Но это неправда. Это было ложью. Её программа была ложью. Весь мир теперь — одна лишь ложь. И где найти теперь правду? Она просто закрывает уши и тихонечко начинает плакать. Чтобы в новом мире её не узнали. Не узнали ту Женю, которая никогда ни от кого не прячется. Это новая Женя. Женя, у которой отобрали старые качества. Это не та жизнь, Жень, не та. ____

7 мая 2019 года.

Её мучают боли. В животе. Мама говорит, что это от нервов. Но нервов у неё давно нет. Если будет девочка, она точно назовёт её Этери. Но сейчас об этой женщине в новостях ни одного слова. Прошёл месяц, а она до сих пор не появилась нигде. Только Диана один раз выкладывала фотографию их новой собаки. Добрая стала. А раньше не разрешала заводить… Она не спит. Почти не спит. Заставляет себя часа три в день хотя бы прикрывать глаза и стараться, чтобы не вредить ребёнку. Но сегодня она не спала. Оказалось, Этери пила отличный напиток — кофе. Раньше она его ненавидела. Гадость сплошная. А сейчас пьёт каждый день. Новый мир — новая Женя, новая Женя — новые вкусы. — Женька, пошли кушать! — мама приоткрыла дверь. После всех событий Жанна сказала, что переезжает к Жене в Канаду. И не слышала ни одной отговорки: «Мне уже девятнадцать лет, и я уже самостоятельная». Она не слушала никого и сделала правильно. Потому что без неё Женя точно бы сделала что-то не так. Сорвалась бы и уехала в Москву. Она же теперь знает, что Этери не передавала её. Что любит её. Искренне. А тут этот ребёнок… — Не хочу, мам. — Медведева! — Иду… Она встала с приятного постельного белья, не того, как в больнице, и пошла к маме завтракать. Живот вырос. Прошёл почти месяц. Почти месяц она носит новую жизнь под сердцем. «Везде, где останавливается её взгляд, бьёт током. Но когда бьёт током по животу, я понимаю, что мне плохо. Что живот рвётся.» Она вспоминает отрывки из сна. Из сна с ней. Она не хочет этого ребёнка. Она не хочет его вырастить. Дианы ей хватает. Но Женя не бросит её, как сделал тот американский урод. Готова полностью ей отдаться. Навсегда. — Мам, ребёнок не хочет есть. — Надо. Снова каша. Каша невкусная. Но Женя никогда маме об этом не говорит, это неприлично. Ест и затыкается. Но сегодня седьмое. Последняя надежда, что она скажет об уходе. У неё стоят уведомления о новых записях Этери Тутберидзе, но на неё она даже не подписана. Не любит сплетни, хотя больше этим их и создаёт. Хотя тот пост... она вошла в список старых учениц... Новая Женя — новая логика. Она ест. Но тут телефон начинает пищать. Как подорванная открывает уведомления. От инстаграмма. Новая запись от Этери Тутберидзе. Через пять секунд новое видео на Первом канале. Но она открывает Инстаграмм. «Всем привет.Хочу сказать, что ухожу.Эти годы, проведённые на льду вместе с учениками дали мне колоссальный опыт. Я больше ничего почти не боюсь,могу окунуться в любое дело. И я это делаю.Уезжаю снова в Америку, дубль два))) Сегодня самолёт. Хотела просто вам сказать, чтобы не было глупых слухов. Надеюсь, вы мои ученики, найдётесвой путь у других тренеров и останетесь не меньшими профессионалами,а покорите свои вершины. Дудаков, удачи тебе💙! Данька, Алина тоже тебя любит, вам удачи💜! Всех люблю, не теряйтесь, это сугубо моё решение.))) » Смайлики блять. Весёлые, блять, смайлики. До Америки недолго ехать. — Мам, такси сколько едет до Америки? Мама роняет кружку из рук. Чай разливается по всему столу, скатываясь по новой скатерти и прямо ей на новую юбку. Мама отскакивает и бежит вытирать покупку из Канады. Женя берет тряпку и вытирает стол. — Ты офигела? — Я должна извиниться. Я была не права. — Ты была права, а эта Тупоридзе… — Мама! — она никогда раньше не кричала на маму. Никогда не могла повысить на неё голос. Они были друзья. Пусть и ссорились, но без голоса. Мама сразу в их семье выстроила рамки: кто такая дочь, а кто мама. И Женя нравились эти рамки. Но новая логика — новое восприятие жизни. — Да пожалуйста… Езжай, — она положила на стол ей две купюры по тысячи канадских долларов и ушла. Ушла к себе в комнату. Женя заказала такси до Нью-Йорка. Правда классно? Десять часов трястись в потной машине непонятно с кем. И тут Женю осенило. Она быстро схватила телефон и набрала знакомый номер по памяти. — Браун, ты едешь в родителям сегодня в Америку? — Да, с Ханю, а что? — Возьмёте меня?! — *звук выплёвывания какого-то напитка* Нахуя? — В какой аэропорт летают из Москвы? — Зачем? — Тутберидзе переезжает сегодня. У неё самолёт в Америку. — Ты дурная? Медведева, очнись, ты беременна от непонятно кого, едешь сейчас хрен знает куда сломя голову, чтобы сказать, что ты её любишь? Мы, если что, на самолёте. Если ты уверена, и тебе сейчас закажем билет. В аэропорту главном встретимся в час у таможни, если ты действительно готова. — Я готова. Джейсон, она моя жизнь, и если я её сейчас потеряю, как сделала год назад, я потеряю себя. Потеряю смысл жизни. — Тогда в час дня в аэропорту. Она не берёт ничего, кроме письма, она берёт лишь деньги и телефон. Одевается в обычные штаны и в рубашку. Добирается на машине, с мамой она успела помириться. Просто потому что мама её поймёт, просто потому что это мама, давно смерившияся с ориентацией дочери. Таксист что-то болтает на своём английско-польском, а Женя перечитывает письмо. Вчитывается в каждую букву, запоминает каждое слово. Она написала его год назад, но оно так и не было отправлено в Москву. Она испугалась, когда посмотрела первый этап Гран-при. Как они обнимались. И не отправила. Им и без неё отлично. Но это было всего лишь шоу, разыгранное специально для неё, чтобы ревновала, которое Женя понимает только сейчас. Она выходит из машины. Гладит Этери по животу. Она знает, что это девочка. Она чувствует. Выходит без приключений. Даже не спотыкается. Люди некоторые удивляются, как она катала программы раньше чисто, не зацепляясь обо всё подряд. Водитель достаёт её чемодан из багажника, потом делает селфи с известной фигуристкой (он узнал её сразу) и уезжает прочь. А Женя в своих потрёпанных жизнью кедах заходит в аэропорт. Проходит первый осмотр нормально. Но естественно в час дня никого в лице Брауна и Ханю она не видит. Только потом. — Хей, смотрите, сейчас мы видим не одну девушку, их тут сразу две. Они обнимаются. Крепче обычного, понимая, что этому человеку сейчас необходима поддержка. — Спасибо вам. Джейсон, вот деньги за билет. — Пустяки, — отмахивается Браун, — ради такой любви я работаю бесплатно. Они шутят, веселятся, и Женя с ними. Она чувствует себя в своей тарелке. Впервые за эти дни. Вообще её жизнь пошла под искос именно на этом чемпионате мира, но так и интереснее жить — без приключений не очень. Они занимают три места в бизнес-классе, всё-таки звёзды, пусть теперь и угасающие. И долетают без приключений. Но только Женя не знает, где её искать. В Нью-Йорке несколько аэропортов, а куда прилетит Этери, и вообще в Нью-Йорк ли… был главным вопросом. Но когда Женя увидела новую публикацию Дианы «В Нью-Йорк, ребят. Спасибо всем, кто столько лет был рядом! Вы навсегда со мной!», то всякие сомнения отпали. Она на верном пути. Они прилетели на удивление быстро. Попрощались в зале ожидания, и Женя пошла к расписанию. Прилёт ближайшего самолёта из Москвы был запланирован на десять часов. И она отправила ребят домой со словами, что «у нас с ней всё будет хорошо». И она села на стул, перечитывая в миллионый раз это письмо. И сидела, тупо пялясь то в телефон, то в пьсьмо, то на табло. И когда было на часах 22:41, она уже стояла у выхода и смотрела на каждое входящее тело. «Мужик с псиной, баба с ведром, о, маминькин сынок», но их она не видела. Пусть самолёт и прилетел десять минут, она стояла как вкопанная и молилась, чтобы это был тот самый, даже держась за крестик. Надоело ждать, и она подошла к выдаче чемоданов, но с рейса Москва–Нью-Йорк ещё не запустили багаж. А она знала серый чемодан Этери, блестящий. Она даже когда-то на выступление такого же типа сделала себе маникюр. И когда чемоданы запустили, самым первым был именно он. С теми же царапинами. Ни одной новой. И она почему-то схватила его. Схватила и пошла искать пару дебилов, которые ей были бы так рады хотя бы потому, что у неё из чемодан. Нашла. Они истерически искали багаж Этери, свой же чёрный на колёсиках портфель Диана уже держала. Она заметила её. Её растерянные глаза, разглядывающие чемоданы. Она покатила его. Ехала аккуратно, боялась, что Этери её заметит. Но ощущение в тот момент было, что ребёнок заметил свою тёзку и теперь рвётся к ней, танцуя сальсу под музыку её сердце. Живот ходил ходуном. Она не знала, что сейчас говорить. Но она придумает. Сердце скажет за неё. Подошла сзади, аккуратно, чтобы не напугать. Подошла и обняла со спины. Этери была с косичкой. Она ей очень шла. Но локоны она любила больше. Правда никогда к ним не прикасалась, Этери не разрешала. Всё тело тренера в её руках как будто окатило. Она почувствовала прильнувшую дрожь. А Женя обтиралась лбом о её спину. Диана сказала, что пошла в туалет. Но Женя и не слышала. Она лишь дышала этими духами, боясь, что делает это в последний раз. — Как ты здесь оказалась? — настолько неприличная близость, что голос Железной леди дрожит. У неё случился сбой. Сбой в аппаратуре. — Я просто очень находчивая. Этери громко сглатывает и в её обнимку разворачивается на сто восемьдесят градусов, а Женя не размыкает руки. Близко друг к другу. Но Этери лишь отодвигает ученицу. Бывшую. И берёт чемодан, который она так старательно высматривала. — Возьми, — Женя достаёт свёрток немного даже пожелтевшей бумажки и отдаёт ей в руки. — Что это? — она раскрывает его. Но когда она её открывала, она не знала, что впервые за двенадцать лет Женя увидит её слёзы. «Привет, Этери. Мы с вами на «вы», я помню и знаю это, но не сейчас. Сегодня семнадцать апреля, день, когда я умерла. Я знаю, что вы с Алиной. Она мне сказала, что ты думаешь обо мне. Эту фразу я запомнила на всю жизнь. «ты ей не нужна. ты настолько ненужная часть в её жизни, что она даже не думает о том, что ты ей не нужна». Вы тоже её знаете, не так ли? Это теперь фраза называется «как убить человека за пять секунд». Если таки решите мне позвонить, не трудитесь. Я сменю номер. Сменю и тренера. Зачем мне тот, кто отвечает на мой поцелуй, а потом говорит, что я говно на палочке? Мне снятся твои губы. Я вижу их в мечтах. Я потеряла воздух сегодня. Алина мне даже фото показала. Вы же видели, как я на вас смотрела… почему вы всё сразу не объяснили? Этери Георгиевна, вы лучшая из тех, кого я знаю, но завтра я вас забуду. Не вспомню даже выше имя. А знаете почему? Потому что уж очень мне понравилась эта цитата. Сделаю таки тоже самое. Я может и ребёнок, но ребёнок делает ошибки. И я делаю. Мне восемнадцать, но я малыш. И пусть я делаю ошибку. Возможно. Но это моя ошибка. Воспитывайте своих Олимпийских чемпионок. До свидания на Гран-при.» Она роняет уже вторую слезу на эту бумажку. Их теперь две. Они лежат так же ровно друг на друге, как бьётся их сердце. Одновременно, потому что с этой секунды они одно целое. — Но... у нас с Алиной ничего не было... я ничего не говорила... – Я знаю, – Женя стирает эту слезу. Место, до которого докоснулась Женя, покраснело. — Это наш ключ, я угадала? — Угадала, — и она крепко прижимает эту малышку, которой уже девятнадцать. И всё. Так и стоят они, пока Диана в туалете. А потом идут в обнимку и втроём болтают о всякой фигне. И только одному богу известно, захера. — Жень, — девушка подняла голову с плеча тренера, вопросительно на неё поглядывая, — а кто отец твоего чуда? Она уже и забыла. Она забыла о своей Этери. Забыла, что это чудо… оно подарило ей это самое счастье. Как будто именно оно стало приносить ей удачу. — Женю, ты рили беременна? Я думала, это глупые слухи. Улыбка. Она улыбается себе. Продолжает поколение Этери. Это сделает именно она. «Ты не заслуживаешь всего этого, Жень». Ох, Сатоко, ты ещё не знаешь, как заслуживаю. — А разве это важно? Меня изнасиловали тогда, ты меня мыла ещё потом, помнишь... Классно, да? Глупое молчание. Этери лишь начинает осматривать с беспокойством свою девочку, что делает зря. Женя закрывает рукой её глаза. Плавно. А Этери хватается за её ладонь и поглаживает. Это правда происходит — Но это неважно. Это было давно. Сейчас я самый счастливый человек на Земле. И целует её, не открывая глаза. А Диана ржёт в руку и снимает идильные сцены. И так будет дальше. Всегда. Когда эти двоя поженятся в Торонто и останутся там жить с Женей. Когда мама простит Тупоридзе. Когда БРОрсер сделает, наконец, Олимпийскую Чемпионку. И когда Этери снова будет работать тренеров и воспитывать будущих чемпионов. В том числе и маленькую Этери, новую Олимпийскую Чемпионку. И это «всегда», поверьте, никогда не закончится.