это наш ключ.

— Жень, ты как? — Алина налетела на Женю с обнимашками, но Медведева не повернула в её сторону голову, рассчитав это ненужной тратой сил. Ведь сделав это, она потеряет последнюю надежду: точно передумает. Она очень любила подругу, но сегодня её почти у Медведевой нет. Завтра она её потеряет навсегда. И если Загитова когда-нибудь сможет её простит, Женя сделает всё, чтобы сохранить их дружбу. Ханю похлопал её по плечу и пошёл за стол к Брайану, который совершенно неодобрительно смотрел на Медведеву из-за вчерашней пропущенной тренировки, а они с Алиной проводили его взглядом. Джейсон сделал тот же самый жест и последовал за Юдзуру. А потом Женя кинула взгляд на соседний стол, и женщина в новом свитере, который Медведева на ней ещё не видела, отвела взгляд от девушки и сделала вид, что внимательно рассматривает не самого приятного вида омлет. Теперь её очередь испепелять Этери взглядом. Это она положила Женин телефон около двери, это она вчера видела её слёзы. Это была она. Женщина, которую завтра она точно навсегда потеряет, а вернуть будет невозможно. Второе предательство подряд. Она ругала себя, что так спонтанно ушла от Этери. Она должна была ей сказать, что испытывает неправильные чувства к тренеру, хотя она уже давно небось догадалась. Давно знает, что их поцелуй в раздевалке был не просто вызван порывом страха перед произвольной. Она этого хотела, давно. И не только этого. И если бы она узнала, что-то фото, которое Алина показала Жене, на котором они вдвоём лежат в кровати, а Этери её обнимает, было неправда, она бы никогда её не оставила. Но она не знала. И сейчас не знает. Просто Этери приютила фигуристку, её просто выгнали из дома. А ночью она просто залезла под одеяло к Тутберидзе без одежды и сделала фотографию. Диана видела всё это. И когда Женя уходила, она не решилась рассказать маме, почему она это сделала. Просто испугалась. — Алло, Жень? Ты ещё здесь? Женя поняла, что уже энное количество смотрит на спину тренера. Бывшего тренера. — Прости, задумалась. Всё нормально. — Ты ей не нужна, — Женя снова посмотрела на Алину и вытянула лицо. Она снова это говорит ей. — Ты настолько ненужная часть в её жизни, что она даже не думает о том, что ты ей не нужна. И Алина улыбается. Так искренне, как никогда раньше. Такой широкой улыбкой. И Женя хочет стереть её с этого противного лица, которое ей так надоело. Она уже замахивается, но вдруг видет, как меняется лицо Алины. — Ты предала меня! Я могла выиграть свой первый Чемпионат Мира! А ты забрала мой титул! За что, Жень? — и она увидела слезу, стекающую по её недавно противному лицу. Она показалась в ту секунду настолько беззащитной, что на тот момент Женя поддалась порыву и крепко обняла подругу, что та аж заорала, а Медведева приговаривала: «Прости, мелкая, прости, я не хотела». — Жень, ты чего? Всё хорошо? Говорю, пошли кушать. И только потом поняла, что Женя сжимает свою подругу. Бывшую. У себя между рук, отдавая ей своё тепло, извиняюсь за всё, что сделает ей. — Прости, — она отлипла от Алины и спрятала лицо в шарфе. — Да ладно, теперь уверена, что не только я постоянно лезу к тебе, значит, ты меня любишь. — Да уж, — прошептала Медведева и села за стол к Брайану, Алина прошла за соседний стол. И только потом Женя поняла, что сидит ровно спиной к Тутберидзе, и тут её спина резко выпрямилась по инерции. — Why yesterday you missed our training? (01) — Джейсон подавился омлетом и начал заразительно кашлить, указывая на шею. Ханю постучал ему по груди, и кашель спал. — Sore throat was. Sorry, I asked Braun to tell you. — So, he sad… Брайан почесал затылок и ещё раз внимательно осмотрел фигуристку. Недоверчиво. Придирчиво. Главное было отстоять его взгляд. Она уже это проходило. Когда сидела в комнате в депрессии. Потом отвёл взгляд и засунул в рот большой кусок омлета. Нервничал. Тут она услышала голос. Было плохо слышно, но его она узнает везде. Холодный. Сорванный. Она кричала? Долго. Или заболела. Но точно ей было плохо. Голос говорил всё. Как метафорично. — Алин, попроси у них кофе, а то я на японском говорю хуже Дудакова. Стол Тутберидзе взорвался смехом. Значит, она пропустила какой-то момент этой жизни. Неважный. Наверное. Но упустила. У них появились свою шутки, которые понимали только они. А она больше не понимала. Они больше не одна команда. Больше не друзья. Не близкие. Они теперь никто для неё. — A bit down, okey? (02) Это был Орсер, и он злился. Скорее всего, знает, что Женя соврала ему. Злится на неё и на стол Тутберидзе, который, наверное, вывел его из своего мира. Отвлекли от его мыслей. Её бы это тоже разозлило. — A bit down… — передразнил их Глейхенгауз, и все снова завалились смехом. Брайан закатил глаза. Он злился. На неё. И на них. Хоть что-то из объединяло. И в эту секунду Женя почувствовала себя окончательно не с ними. Что она изменилась в Канаде, когда не выдержала их. Только Этери не смеялась. — Серьёзно, можно потише? — тогда она даже не поняла, что сказала это. И не на английском. Сказала на русском с нотками претензии. Это была действительно она. Только она будет говорить таким же сорванным сиплым голосом, как и Этери. Она снова нашла их сходства. Что-то общее. — Быстро же ты сменила сторону, — это был Миша. Он сидел с другой стороны. И тоже нас слышал. На самом деле, Женя с ним никогда особо не общалась. Здоровались, переменивались совместными шутками, но чтобы общаться — нет. И она даже не заметила его до этого. Но его фраза выбела её из колеи. Весь стол Тутберидзе сразу замолчал, Алина ушла наливать кофе, а Коляда косо поглядывал на Женю. Но вины она не чувствовала. Она ушла. Ушла без возврата, навсегда. С этими людьми её связывало мало, практически ничего. И то, что порой она находила сходства — лишь желание остаться с ними на корабле. Но желание необоюдно. Теперь она команда Брайана Орсера, а Этери должна остаться в прошлом. Только ничего у неё не получилось: забыть её. Когда доела, поняла, что очень хочет кофе. Никогда его не пила особо, но бессонные ночи убили её за энное количество времени. Пока она шла до кухарки, чуть не заснула на ходу. — コーヒーを注いで下さい — женщина с грубостью выхватила стакан из рук фигуристки и уже собиралась идти, как чужой голос её остановил. Чужой для кухарки, не для неё. — 注ぐ — та же женщина развернулась, косо посмотрела на двоих и ушла на кухню. — Честно, не знаю, что сейчас сказала, Алина меня этой фразе учила три часа. — Вы все равно неправильно сказали, — тихо прошипела Женя себе под нос, ёжась от того, что Этери дышит ей прямо в спину. — Я знаю. Лучше не травись этой хренью, только если не спала всю ночь можно выжить от этого адского напитка. Не порть себя, — она не спит ночами. Что она делает в комнате с Алиной? Но Загитова выглядит бодрой. И как ей удаётся? А она всегда ходит уставшая. Согнутая. Но старается выглядеть сильной. Она и правда такая. Не то, что Женя. О какой силе духа можно говорить, если она всю ночь рыдала от услышанного от Алины? И всё кинула и уехала? Сильная? Нет. Трусиха. — А я и не спала, мне можно. А вы же ложились спать тогда? Нет? — Нет, — резко ответила тренер. Бывший тренер, — я думала. И даже не слышала, как ты встала. Идиотка я. Что с тобой случилось? — Неважно, — также резко ответила Женя, потом взяла из рук кухарки тёплый кофе. Забыла сказать «спасибо». Ну и ладно. Она того не стоит. Бежала по коридору, чтобы Этери не догнала её. Стыдно. Ужасно. И больно. Всё сразу. Сплошной бардак. — Что случилось? — Браун, непонятно откуда взявшийся, преградил Жене путь, и она от резкого торможения вылила почти всё содержимое себе на майку. Все те синяки, которыми было покрыто всё тело, дали о себе знать. Ожог. Почти. — Блять, Браун… — Прости, — он, совсем не подумав, стащил с себя майку и помог Жене снять свою. — Ты идиот? Что за стриптиз в коридоре? — он лишь молча надел на Женю свою огромного размера майку, она в ней просто утонула, но он действительно быстро среагировал, иначе были бы ожоги и похуже. — Ладно, ничего не случилось. Я тебе верну на тренировке, ладно? Джейсон наконец отошёл от проёма, давая свободный путь Жене. Можно уже не бежать, чтобы ещё больше не навредить себе. Кстати, на боку у неё скорее всего перелом. Так сказал ей Ханю, который собирался получить после завершения карьеры медицинское образование. Она уже без приключений добралась до номера. Переоделась в тренировочную форму, сама не зная зачем. Не прогуливать же ей тренировки? А то Орсер догадается. Он уже догадывается. Женя вспоминает о кружке, которую она забыла в коридоре. Возвращается уже с практически пустой. Садится на подоконник, делает глоток и сразу выплёвывает эту гадость. — Что за жесть? — сказала в пустоту Женя, поглядывая на Мун. Она любила говорить в пустоту. Голос отражался об стены и заполнял всю комнату. Особенно Медведева любила комнаты без мебели. Тогда она долго слышала свой голос. Он эхом отдавался и резал уши. До глубины. А она, как дура, улыбалась. Это было забавно. Не то, что её жизнь сейчас. Во что она её превратила? Сделала однообразной. Зачем? Она могла дальше дышать её духами, проводить с ней дни и ночи, а сейчас спит только ночами в её объятиях. Она убивала себя. Мучительная смерть. Уходить намеренно от того человека, кто заменяет воздуха. А без воздуха? Что мы можем без воздуха? Да просто ничего. Этери была права. Ужасный кофе, но зачем она его пьёт? Травит свой организм? я бы откатала всё, я бы выиграла, я была бы лучшая в её глазах, но не она. Почему-то к ней в голову приходили эти мысли. А вдруг Женя бы победила? Изменилось ли отношение Этери к ней? Стала ли она хоть что-то чувствовать к фигуристке? А вдруг она бы стала чем-то… особенным? — Нет, — лишь отвечала она своим мыслям, — никогда. Эта цитата, которую она сказала сама себе, написана у неё на шкафу перманентным маркером, который никто не выведет, она останется там висеть навсегда, а она будет читать её и закрываться в себе. Почему она так любила портить себе жизнь? А кто знает ответ то? — Я за майкой, — зашёл Джейсон, даже не постучавшись. Мелкий уродец. — Лови! — она сняла её с батареи, над которой сидела, и кинула ему прямо в руки. Поймал. — Странно, — Джейсон присел на тумбочку около двери, — обычно, когда я захожу в компанию девушек без майки, они кидаются на меня, как сумасшедшие. А ты даже на меня не посмотрела. — Иди Ханю покажись, он точно налетит на тебя. — Ага… Пошли, у нас тренировка. — Не знаю, — Женя разглядывала прохожих за окном. Они все куда-то бежали, торопились, а Медведевой некуда. Вся её жизнь сейчас тут — в этом самом отеле, — что со мной происходит. — Ты изменилась за этот день, — вставил свои пять копеек или центов Браун и заранее прикрылся, чтобы, если что, эта кружка не полетела ему прямо в голову. — Не бойся, я сегодня не кусаюсь, — она снова делала глоток этой дряни. Отвратно. А что поделать? Зато дрожь по всему телу ушла. — Наверное, приехав сюда, я получила какой-то ключ, ключ к ней, к её сердцу, а это видео… Оно как будто отобрало его у меня. И я потеряла все шансы. — Ты правда изменилась, — не мог угомониться Джейсон. — Я не видел тебя такой. Ты всегда такая радостная… Зачем ты убиваешь саму себя? Она задавала себе тот же вопрос. Ну если уж она потеряла последний ключ… Значит, их больше нет. Не осталось. Так может правда хватит себя изводить? И ладно, пусть… Она найдёт себе ещё такую женщину: местами весёлую, умеющую поддержать перед прокатом, дарющую ей улыбку при каждой встрече. Да кому она врёт… Такую не найти. Она поставила почти пустую кружку на подоконник, постаралась аккуратно с него слезть, что не получилось. — Ладно, пошли. Уже все равно опоздали. Выйдя за дверь номера, не забыв за собой захватить сумку с коньками, которая, на самом деле, лежала на самом очевидно месте, она впервые её закрыла на ключ. Вдруг ещё какую-нибудь жабу подложат. И делала каждый шаг она с особой аккуратностью. Вдруг мышеловка на пути, вдруг дыра в полу. Она стала бояться всего. Ей сделали рамки и загнали внутрь. Лучше бы её сразу выкинули в окно, когда она этого не видела. Как только они вышли на каток, услышали звуки. Для обоих знакомые. Честно, её уже достал этот голос. Окончательно. Лучше бы она его не слышала. Никогда. — Иди в расписании посмотри. Сейчас наше время. — Что случилось? — подбежал разнимать Браун двух вцепившихся друг в друга зубами тренеров. Женя осталась стоять у двери. Лучше лишний раз к ней не приближаться. Иначе сорвётся. — Ничего. Браун, сейчас наше время на катке? — возмущался Орсер, а его голос напоминал тот, который она слышала иногда в кошмарах. Естественно, с ней. — Да, я только что смотрел… — Вот, — Орсер развёл руками, тяча в сторону американца. У того даже лицо вытянулось. Женя ухмыльнулась. — Я тоже только что смотрела, — Тутберидзе указала рукой на расписание, — написано: 9:00 — Тутберидзе, Дудаков и Глейхенгауз. Горло заполнил комок, который застрял в горле и не мог пролезть. Она даже отвернулась от этой драмы, пытаясь справится с бессилием. «Только не сейчас, я прошу тебя» — сквозь слёзы шипела Женя, медленно скатываясь по двери. Живот резало невероятно. Настолько резко, что она этого даже не ожидала. — Сейчас посмотрю, сфотографирую и покажу, — единственный из этой троицы здравомыслящий Джейсон направился в сторону расписания, которое находилось прямо над Женей. Прямо над её умирающим телом. И естественно он сначала заметил не то, что у этих двоих поставили одну тренеровку, причём с репортёрами, а лежащую на полу и рыдающую Медведеву. — Блять, Женя! Что с тобой! — он наклонился над ней, пытаясь аккуратно поднять и усадить на ближайшую лавку. — Прошу, — шипела Женя, даже не пытаясь стереть слёзы, — не говори им. Я прошу тебя… — Ладно… — конечно Брауну не нравилась эта идея, но мнение Жени он уважал. Значит, так будет лучше. Он поднял немного вверх её купальника и немного офигел. Бинт, которым Женя потом после этой всей ситуации вручную заматывала рану, весь был в крови. Казалось, что могло случится? Они резали ей живот? Естественно, нет. Так сильно когтями оцарапали ей живот? Тоже не вариант. — Откуда… — Я прошу тебя… не г-говори… — Если скажешь, откуда… Она рыдала, тихо, но рыдала. Это было ночью. Только говорить она никому и не собиралась. Но сделанный вручную порез на животе не помог ей избавится от этой боли. Она пыталась нарезать колбасу. Смешно, наверное, правда? Но это было так. В конце концов, если бы она решила суициднуться, она бы резала не живот. — Я вчера кушала ночью… и… Браун улыбнулся, хотя было совсем не до смеха. — Ты пробралась в столовую? — Нет, — на повышенном тоне сказала Женя. — С собой протащила колбаску, но ты же знаешь, у меня рук-ки не из того места. — И что теперь делать? — Не знаю… Было невозможно больно. Почему он резко начал кровоточить, она не знала. Нельзя было, наверное, ходить, никак. Хотя, честно, она уже с утра забыла о нём. Это была настолько незначительная боль по сравнению с тем, что она испытывала внутри, что неудачное нарезание колбаски из индюшки прошло мимо неё. — Ты такая везучая… — Я знаю, — улыбалась Женя сквозь слёзы. — Браун, ты где? — Джейсон быстро прикрыл живот обратно кофтой, благо та была чёрного цвета и крови видно не было на ней. Быстро встал с коленей и сделала два шага к расписанию. Пришлось кричать, чтобы тренеры услышали. — Тут написано, что… Брайан Орсер — 9:00, а Этери Тутберидзе… (он так мило произносил её фамилию, что Женя, пряча заплаканное лицо в шарфе, невольно улыбнулась) тоже в 9:00. Общая тренеровка. А ещё… Тут эти… Репортёры. Женя посмотрела гораздо раньше него в расписание и уже знала об этом. Немного улыбнулась и, так сказать, пошла дальше. Уже не так реагирует на встречи с этой жизнью. Разве их по-прежнему сталкивает судьба? После того, что она натворила? Неужели?! Этери не очень приятно для самой себя выдохнула и пошла к своим ученикам рассказывать не самые приятные новости. Ну и да, естественно закатила глаза. На самом деле, Женя знала, для чего это. И Этери знала. Небось продумывала речь, предугадывая вопросы. Всё те же. Про Женю. «Почему она ушла?», «Как она ведёт себя с вами?», «Извинилась она?» или «Как вам работается на одном катке?». Ну и в таком роде. Женю тоже спросят. Придётся врать, почему она ушла. Почему не извинилась, так скажем, будет доотвечать на вопросы, на которые Тутберидзе ответила двусмысленно. Ненавидит. Всё ненавидит. Всех ненавидит. И себя в большинстве. — Жень, вставай. У нас совместная тренировка с твоим любимым тренером, — Медведева подняла взгляд на Орсера, забыв сделать его менее испепеляющим. — Вы чего? Она не мой любимый тренер, если я от неё ушла. И ему врёт. Надоело. А если сказать журналистам правду? И не делать ничего? Пусть выкладывает своё видео. Может, спишут на её влюблённость? Но Этери её почти ударила. Ненамеренно, но как это доказать другим? Никак. Сделают из любой проблемы слона, точнее, дьявола в виде лица Этери Тутберидзе, на мемы разнесут. Орсер неодобрительно поглядывает на бок Жени, который был весь в воде, видимо, пролила водичку, потом махнул рукой, намекая на то, что надо ускориться. «Ага, конечно… я её любимый тренер…». — Да, сейчас переобуваюсь и иду. Куда ты пойдёшь, дура? Ты же даже встать не можешь… — Ой, — своими звуками она остановила тренера, — я, кажется, не тот мешок взяла, в этом костюмы, я схожу быстро и приду… Орсер неодобрительно кивнул и выехал на каток к другим. Браун с Ханю посмотрели вдвоём на неё сожалеющим взглядом. Она сама их послала, когда они губами предлагали ей помощи. Странно звучит, но читать по губам Женя умеет даже на английском, Диана учила как-то. Она поднялась. В номер, конечно, она не пойдёт, а пойдёт в раздевалку. Номер то находился, конечно, через дорогу, но она тупо не дойдёт. Зато в раздевалке точно была целая аптечка. Нужно лишь снять старый бинт, стереть главные сгустки крови, снова забинтовать и замыть кофту. Всё. На большое она все равно не способна. С трудом выходит за дверь, убедившись, что никто не смотрит в её сторону. Только взгляд Алины она пропустила. — Этери Георгиевна, мне в туалет надо… Она обеспокоенно посмотрела на Тутберидзе. Потому что за Женей на двери осталась кровь. Конечно она не могла оставить подругу. — Ты чего? Так смотришь, как будто панос. Ну иди, видимо, я за тебя буду произвольную катать… Алина пулей вылетела с катка. Этери даже свисток из рук выронила. Настолько быстро она пронеслась мимо. Видимо, действительно панос. — Женя… ты где? — сердце бешено заколотилось, её видели… Алиночка, пожалуйста, только не сейчас. Женя забилась в угол раздевалки, поспешно стягивая промокший насквозь бинт. Промокший кровью. А ещё он пахнет колбасой. Есть захотелось… — Жень, я никому не расскажу, только выйди, прошу… — точно видела. И знает, что у неё есть секреты. Слишком многое знает. Лишь бы не узнала о том, кто завтра её сделает самым главным лохом года. Кто опозорит её. Кто сломает. А сейчас она пытается ей помочь. Алин, добро не возвращается, оно ранит по самое сердце. Больнее, чем любовь. — Я… тут… только прошу… — Алина моментально оказалась около девушки, внимательно рассматривая масштаб проблемы. Серьёзная. Лицо никак не выдавало эмоций. Это не Джейсон с упавшим на пол подбородком. — Так, снимай купальник. — Но… — Без «но». Одни врачи, ей богу. Ну, Женя, так сказать, поминовалась. Поднялась из последних сил на ноги, те жутко дрожали. Алина придерживала подругу. Тогда уже бывшую. — Жень… — она усадила её обратно на скамейку, разбинтовывая остатки кровавого бинта на животе. По голосу Медведева поняла, что разговор зайдёт совсем не о её ране, а о том, что болит у Алины. О её боли. С которой она уже живёт год, — ты ведь ушла… — Алина доставала мазь из аптечки и перекись водорода, — из-за меня…? Немое молчание. Алина надавила проспиртованной ваткой на рану, и Медведева, полностью погруженная в заданный вопрос, не ожидавшая этого действия, забывшая, что Алина здесь не отношения выяснять пришла, а лечить эту психованную, до сих пор не научившуюся резать колбасу, заорала на всю раздевалку, не успев прикрыть рот. — Прости. Она с осторожностью провела по всей ране ваткой, так больно уже не было, и кровь магическим образом перестала течь. — Тебе надо это зашивать. Глубокий порез. Прости, но я должна об этом сказать Орсеру. Алина уже встала с корточек и собралась уходить, как Женя схватила её ладонь. Сжала с такой нежностью. Заранее извиняясь за всё, что сделает с ней потом. Как ранит её завтра. — Не говори, Алин… Женя почти плакала. По идее, расскажет, не расскажет — до лампочки. Но она никому не могла смотреть в глаза. Она нагло сбежит. Сбежит из этого города. — Я прошу… Голос дрожит. Она теряет связь с миром, и Алина улыбается. Снова искренне. Эта девочка не умеет злится. — Давай так, — шептала она в плечо, — сейчас я позову человека, который точно тебе поможет, мы съездием в больницу, но до этого я хочу быстро кое-что тебе рассказать. Женя была рада такому плану. Если не Орсер — кто угодно. Лишь бы не предала, как это сделает она. И Женя соглашается на её условия. — Слушай, — она встала на ноги, — ты, увидев нашу фотографию, подошла ко мне, — снова ножом по животу. Нашу фотографию… Родные люди… Они и правда вместе. — Но послушай, только не бей, — Алина встаёт с коленок снова, почти прячась за шкафа и раздевалок, — Ты, наверное, возненавидишь меня, но… — она снова медлит. Но что могла сделать эта девушка? Она точно не предаст её никогда. — Это всё неправда. Меня бесило, что Этери смотрела на тебя так… как не на простую ученицу, вы были ближе… И на Олимпиаде она ждала твоей победы! Понимаешь? И я потом поняла, что до коликов ревную её. А потом… любовь прошла, и я жалела. Это ненастоящая фотография. Я сделала её, когда спала Этери. Я просто залезла под её одеяло и легла рядом. Всё… Предала. Женя продолжала улыбаться. Как тогда, пять минут назад. Не могла она меня предать. Не могла… Я так считала. Пять минут назад. Она всё ещё улыбается, а по щеке стекает ещё одна слеза. Она не стирает её. Лицо не двигается. Не выдаёт никаких эмоций. Она лишь ищет воздух. Воздух в этом мире. Но его не было.

18 апреля 2018 года.

— Ты ей не нужна. Ты настолько ненужная часть в её жизни, что она даже не думает о том, что ты ей не нужна. — Что? — я разворачиваюсь на знакомый голос, параллельно убирая коньки себе в сумку. Увидела Алину. Улыбнулась. А та лишь робко стояла за моей спиной и держала телефон в руках. — Алин, ты чего домой не идёшь? Уже час назад тренировка закончилась. — А ты почему только уходишь? — вопросом на вопрос отвечает Алина, жавшийсь в двери. Она даже не переоделась. Стоит в коньках и в чёрной майке. — Этери Георгиевна со мной план готовила, завтра вроде должна его подписать, она сообщит, ты меня ждёшь что ли? Но Алина молчит. Жмётся у стены. Красная. Очень красная. Не дышит. Не движется. Лишь протягивает мне свой телефон. Я не понимаю. Какая-то фотография. Робко беру из её рук. Лучше бы я этого не делала. Рука начинает дрожать. Сердце убивает скоростью биения. Бьёт по грудной клетке, и кислород в воздухе заканчивается. — Что эт-то? — я не поднимаю взгляд. Вот я дура. Я строила надежды, строила надежды, что она любит меня… Также, как и я её. Она ответила на мой поцелуй… — Ты ей не нужна, — она учила эту фразу. И даже не поднимала на меня взгляд. — Ты настолько ненужная часть в её жизни, что она даже не думает о том, что ты ей не нужна. Я спрашивала её… Ночью. Внутри что-то падает. Не иначе. Алина боится, писается под взглядом Медведевой. А потом и вовсе убегает вместе с телефоном, а я падаю на пол. Падаю в пустоте. Передо мной пустота. Я лишь вижу её лицо. Она плачет со мной. И я решаю для себя одно: теперь я сама по себе, я больше никогда не испытаю боль. Она мне её не доставит. И надо её забыть. Навсегда забыть. Ни один мускул не дрогнул. Но всё резко меняется. Женя вдруг начинает хохотать, безбожно хохотать. — Жень, ты ещё ребёнок… — Я уже выросла, — отвечала она маме, — и я уверена лишь в одном: Брайан Орсер — лучший кандидат для меня. Он лучший тренер на Земле. — А твоя Тутберидзе? А в ответ мама слышит лишь заразительно больной смех. Попытка защититься. Попытка захлебнуться в собственной слюне. — Жень… Я ненавижу себя за это. Прости меня… Я тоже жила с болью внутри. И она меня мучила. Ты ушла от нас из-за меня… прости. Но Женя не останавливается. Смех становится ещё более громким. И она вдруг вспоминает про живот, который чезко снова начинает кровоточить. И она немного успакаивается, давится собой, своим ядом. — Н-не хотела? А ч-ч-что ты хотела? Молчание. Алина никогда не сможет ответить на этот вопрос. Она не сможет этого сделать никогда. Потому что внутри у неё тоже боль. — Она изменилась, — продолжает незаконченную фразу Алина, — она стала злиться на всех: я никогда в жизни больше не видела её улыбки. Ты дарила ей их… Ты делала её счастливой, а я лишь сломала вас обеих. Наверное… я просто не заслуживаю вас… И Алина продолжила эстафету: она тоже упала на пол и заревела. Но Жене вдруг стало больно. Она окончательно перестала издавать смешки, а лишь. посмотрела на эту девочку. Ненавидит ли она её сейчас? Может ли она сказать, что та разрушила ей жизнь? Она никогда так не скажет. Никогда. Потому что без Алины она бы никогда не узнала, что чувства взаимны. Разве ей это что-то даст? Она бы все равно никогда не подошла к ней: описалась бы на месте. И сейчас она знает лишь одно: после Чемпионата Мира, после того, как сделает ей больно, она прилетит в эту гребанную Россию и скажет о том, что, блять, она любит эту женщину пять гребанных лет. И как она прожила столько… — Алин, не плачь, я прошу, — Женя хочет её успокоить. Правда хочет. Но не может. Не поднимается рука. Она всё ещё обижена. — Перестань плакать, ты сильная. Я не злюсь на тебя… почти… И всхлипы резко прекратились. Она не злится на меня, не злится! — Честно? — Загитова с надеждой посмотрела на Медведеву и поняла, как та выросла за этот год. Та Женя Медведева послала бы Алину в жопу, скинула с третьего этажа, а останки бы сдала на порох, но она осталась. Осталась с ней. И простила. — Да… только прошу… — Женя взяла старый бинт и прислонила его к не на шутку раскровившейся ране, — прошу, позови кого-нибудь уже… — Да, конечно… И тогда Женя поняла — она по-прежнему не одна.

___

(01) — Женя, почему ты вчера пропустила тренировку? — Болело горло. Я просила Брауна предупредить вас. — Так, он сказал… (02) — Немного потише, хорошо?