До тупых шуток о смертных грехах...

Они мирно, или почти, празднуют окончание тура, когда градус выпитого алкоголя переваливает дозволенное им по контракту. Хотя, по контракту, как говорит Юнги, им вообще ничего не дозволено, но никто, почему-то, не жаловался. Ни на это, ни на что-либо ещё, к чему их принуждали. Может, из чувства благодарности за их сбывшиеся мечты и всемирную славу, может, потому что считали, что они и так слишком много просят и возмущаться было бы стыдно, а может, потому что, в глубине души, все их устраивало. Пусть им нельзя заводить отношения и поддаваться всяким порывам, свойственным возрасту того же Чонгука, но этот же злопамятный контракт во многом спасал. Не приходится утрами страдать от похмелья (а это утро станет редчайшим исключением), от разбитого сердца, потому что дарить его кому-то нет ни возможности, ни времени, да и париться по многим вещам не надо. Ты в группе, группа в руках у компании, можно спать почти спокойно, думай себе только о песнях, хореографии, звуке, да о том, что бы волосы не торчали и глаза не опухали. Хотя и на это есть команда, с лаком для волос в руках, крема всякие: увлажняющие, расслабляюще, успокаивающие… И никто не возмущается, может только чуть-чуть, когда никого нет и они немного выпьют. Они предпочитали радоваться тому что есть, иногда позволяя себе минуты тоски по прошлой спокойной жизни, но и это выливалось не в конфликты и разборки, а в новый трек, а может даже микстейп или целый плейлист. Привычка, кажется, такая: все мысли, ощущения, эмоции накладывать на музыку, приправлять эффектами, украшать клипом и красивой историей в нем. А потом наблюдать, за теориями Арми, за взрывами соц сетей и победами в чартах. Жизнь Айдолов, ничего необычного. Хотя, в такие вечера, казалось, что все это далеко и не с ними. Они не BTS, о которых постоянно говорят, они просто кучка парней, с цветными волосами и общими шутками. Кожаные куртки, узкие штаны и макияж уходили в сторону, оставляя место для спортивок или пижамок с котятками (их фанаты любили, пожалуй, больше всего). Камер нет, менеджеров тоже. Только семеро парней, еда из ларька напротив и несколько опустевших бутылок чего-то крепкого, что принёс Юнги. — У тебя есть ещё, хён. Я это знаю, — заплетающимся языком повторял Чонгук, цепляясь за руку не менее пьяного Юнги. — Тебе уже точно хватит, ты на ногах не стоишь, — пробубнил в ответ парень, тут же заваливаясь на диван. — Ну так ты то-оже… — хихикнул рядом валяющийся Тэхен и потянулся к своему пустому стакану. — Чонгук, давай ты пойдёшь спать? — попросил Намджун, устало развалившись рядом с диваном. Нога Чона была буквально в десяти сантиметрах от его плеча. — Чонгук! — ещё раз позвал он и потянул его за близлежащую конечность. — Он задрых, — прохрипел Шуга, и попытался вылезти из-под сопящего друга. — Откормили парня на свою голову. Общими усилиями, более менее трезвые Намджун и, как ни странно, Юнги оттащили бедного макнэ в комнату, свалив на кровать. Но когда вернулись, мечтая и самим завалиться спать, признаки сна подавали уже и Чимин с Тэхёном. В обнимку, они сопели чуть ли не друг другу в рот. Матерясь, Шуга заявил, что этих «оленей» он тащить точно не будет. На помощь пришёл старый-добрый, проверенный временами, плед. Джун накинул на парочку одеяло и с гордым видом «папочки» вернулся за стол, где более-менее взрослые и невосприимчивые к алкоголю хёны уже обсуждали что-то своё. — Я посажу Чонгука на диету. Ему всего двадцать один, а он весит больше Джина! — причитал Юнги, жалуясь на больную спину и определенно трещину в ребре. — Никаких диет, — устало заявил Сокджин, — он ест столько, сколько необходимо, чтобы выкладываться на тренировках на полную. — Тогда ему больше не наливать, — кивнул Намджун. Остальные согласились. Время перешло за полночь, Чимин и Тэхён во всю храпели, а старшие все ещё не расходились. Алкоголь выветрился где-то на половину, что позволяло держаться в сознании и даже копаться в воспоминаниях. — Мне понравилось то, как ты выступил в Париже, — признался Хосок. — Ты был на высоте, Намджун. — Спасибо, — сияет лидер и тут же шутливо раскидывается на стуле. — Я во всех городах был на высоте. Я вообще всегда на высоте. — Знаешь, Джуни, будь ты смертным грехом, — вдруг заявляет Джин устало, — ты был бы Гордыней. Однозначно. Все резко затихают. Намджун ошалело смотрит на хёна, где-то со стороны Юнги слышится протяжное «Оооу.», и Сокджин закатывает глаза. — Ну что? Я не прав? — Не прав, — резко отозвался Юнги. — Кто угодно, но не Джун. К чему ты вообще это сказал? — Я просто пошутил, ладно? — он отмахнулся, явно немного попортив себе настроение. — Шутка. Ха-ха. — Ладно, — выдохнул Хосок, — мы, кажется, перебрали. Пойдёмте лучше спать. Джун? — А? — все это время, Намджун, кажется переваривал сказанное Джином и только тут «отвис». — Да… да, пойдём. Спокойной ночи. Ещё подвисающий Джун поплёлся в комнату. Джин же остался под пристальными взглядами: осуждающий — Юнги и сожалеющий — Хосока. — И что это было? С чего бы вдруг он — «Гордыня», а, Джин-хён? — когда дверь в спальню RM захлопнулась и шаги стихли, прорычал Мин. — Да я просто пошутить хотел. Не моя вина, что вы шуток не понимаете, — Джин, не естественно для Джина, огрызнулся и уковылял в свою комнату, оставив Юнги в полнейшем шоке. — И че это было вообще? — Стадия агрессии, — пробубнил в ответ Хосок. — Совсем худо дело… — Чего ты несёшь? — почти истерично вскрикнул Шуга, зарываясь пальцами в собственные волосы цвета спелой вишни и чуть сжимая их. — Что за дурдом тут устроили? — Ты такой слепой, Мин Юнги. Просто ужас. — Да твою ж мать, Хосок! Что, черт возьми, происходит?

***

Вопреки всеобщему заблуждению, буйный этим вечером Джин направился далеко не в свою комнату. Он миновал дверь в спальню Чонгука, из которой доносилось почти мирное сопение. С минуту постоял у своей двери и, проклиная самого себя и весь мир в целом, направился к следующей двери. Дверь, как дверь. Ничего особенного. Он проходил мимо неё сотню раз. Но ещё чаще залипал. Просто стоял и смотрел на простую дверь из темного дуба. Иногда чуть поднимал руку, чтобы постучать и войти, но каждый раз опускал и уходил. Пару раз появлялось желание постучать и убежать, но потом внутреннее «Ким Сокджин, ты что десятилетний идиот?» оставляло дверь вновь нетронутой. Но теперь, от алкоголя ли, или от плохого настроения из-за сдавших нервов, Джин никак не был готов снова мирно уйти. И хоть где-то глубоко остатки непропитого самосохранения орали о том, что ещё не поздно уйти просто спать — руками и ногами управлял некто, под девизом «Один раз живем!», которого трезвый Сокджин всегда подавлял в себе. А тут, даже желания такого не возникло. Достало сидеть в сторонке и молчать. Смотреть, как этот «Мужчина чьей-то мечты» (не сокджиновой, конечно, с чего вы взяли) улыбается всем и вся, заигрывает с кем попало, а к Джину приходит обниматься.

Лирическое отступление, в котором вы узнаете, что Джун обнял его всего пару раз, и то ‘по-дружески’, ‘по-братски’, ‘по-семейному’, ‘по-товарищески’, ‘как друган’, ‘как дружище’, ‘как Бест френд форевер’, ‘как сестренка’, ‘как сокамерник’, ‘соплеменник’, ‘коллега’, ‘собрат’, ‘красивый парень с улицы? ’… Но так это называл только трезвый Сокджин. Сокджин же под градусом, считал это чуть ли не штампом в паспорте. И мы с вами, для начала, проигнорируем, тот факт, что примерно такой смысл в эти объятия вкладывал и сам Намджун. Как сказал великий философ всея Общежития: «Дурдом устроили».

И как с этим человеком вообще дружить можно? Как с Ким-Мать-Его-Ходячим-Куском-Секса-Намджуном можно дружить? А в красивых парнях, как говорит Хосок, себе отказывать нельзя, особенно, когда их очень хочется. А ‘ИХ’ Сокджину и не надо. Ему нужен ‘ОН’. Потому что так-то, он натурал. Хотя, нет. Это психическое расстройство, по имени Ким Намджун создало для себя свою ориентацию. Вроде «Намджуносексуальности». Когда не интересует никто, кроме этого блядского RM, которого хочется до скрипа на зубах и до тупых шуток про «Смертные грехи». А ведь на самом деле, он не был никакой «Гордыней». Этот урод вообще, наверное, безгрешен. Если учесть тот факт, что ‘Быть причиной страданий Сокджина от своей сексуальности’, ни в какой из религий смертным грехом не считается. Стучать или не стучать?

Ну. Стучи. … Почему он не стучит? Он не знает, что надо стучать? Ну, стучи же, солнышко. Может, он не умеет стучать?

К черту стук и культурности. Для этого слишком поздно и слишком много выпито. Может открыть с ноги? Так будет выглядеть пафосно и красиво. Он сразу установит свои правила и расставит приоритеты в свою сторону? Да. Так и сделает… Да твою мать. Какой с ноги? От такого шума, даже вусмерть пьяный Чонгук проснётся, чего уж говорить про Юнги с Хосоком, которым достаточно обернуться и взглянуть в коридор, и все, хана всем мечтам Намджуномана. Лучше просто постучать и подождать. Да. Или нет. А если он уже спит? Или того хуже, откроет, а Джин будет, как бедный родственник стоять на пороге с щенячьими глазами и мольбами «Возьми меня, Ким Намджун, возьми»? Господи, нет. Просто войди уже, дебил. Ладно. Вдох. Щелчок магнитного замка. Выдох. Че так громко-то, мать твою? Вдох. Ну хоть дверь не скрипит, боже мой, спасибо. Выдох. Так. Вдох. Он что, спит? Только попробуй спать, баран. Ты что, реально спишь? Именно сейчас? В самый важный момент? Выдох. ДОБРОЕ УТРО, ВЬЕТНАМ! — Сокджин-хён? — вяло пробурчал из-под одеяла Намджун, рассматривая его в тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь шторы. — Нет. С чего ты взял, что это я? — проворчал Джин, быстро закрывая дверь. И на этом все. Он застыл. Алкоголя хватило, видимо, только чтобы зайти. А чего делать дальше? Бежать? — Ну, ещё было предположение что это Юнги. У него же как раз такие здоровенные плечи, — хихикнул Джун. Нет, он что, реально Хихикает? — Не хихикай мне. — Прости, что? — ошарашено отозвался RM, но вдруг, у Джина снесло ещё какой-то винтик в голове и он буквально рванул к кровати, тут же заваливаясь на ее хозяина. — Джин? Ты ещё пил? — Намджун, ты полный урод, ты это знаешь? — игнорируя все вопросы, Сокджин рассматривал лицо Джуна сквозь темноту и был почти уверен, эта скотина смеется, хоть глаз или губ, на самом деле, не видел. — Полный и беспросветный. — Так я все-таки «Гордыня», хён? — уже расстроенно отозвался Намджун. — Ой, да заткнись. Ведомый порывом, Джин резко наклонился за поцелуем и… губами уткнулся Джуну в нос. Перед глазами так и всплыла надпись «Потрачено», а в голове созрел план прикинуться сначала мертвецки пьяным, а потом мертвым. Но планы он строить не умел, потому что они всегда ломались о секундные порывы Намджуна. Когда парадоксально теплые ладони с холодными пальцами легли на его щеки и потянули чуть ниже, Джин задохнулся. Намджун буквально за руку отвёл его к своим губам и САМ поцеловал. Захотелось выбежать к остальным и заорать об этом Хосоку, который давненько уличил друга в ‘Намджуномании’. Но это только секунда. А потом… Пустота. Теплые, слегка влажные губы Джуна вытеснили из головы абсолютно всё, кроме нестерпимого желания целовать его так круглые сутки. Джин подался ещё чуть ниже, с явным намерением углублять чуть размеренный и нежный контакт. Намджун, кажется, вообще только этого и ждал: чуть закусив нижнюю губу Джина, он почти заставил его приоткрыть рот и парень замычал скорее от нетерпения, чем от возмущения. Ким Намджун целует его с языком. Ким. Намджун. Целует. Его. Ким. Сокджина. С. Языком. Если рая нет, то как описать это? Где этот урод научился так целоваться? Это вообще законно? Чуть оторвавшись, Намджун еле слышно заговорил. А его и без того запредельно красивый голос, сейчас приправленный непередаваемой сексуальной хрипотцой, буквально тормозил все мыслительные процессы к голове Джина. — Где ты так целоваться научился? Это вообще законно? Твою мать. Джин было хотел заявить о беззаконности чтения его мыслей без разрешения, но ему не дали такой возможности, снова целуя. Снова так охеренно и блядски целуя, что шею сводит от нетерпения. Что кончить хочется, только от того как Намджун проводит своим языком по его дрожащим губам. Выбей он дверь с ноги, был бы он ведущим в этом действии? И ещё один немаловажный вопрос… Насколько Намджун сейчас одет? В смысле… в равных ли они условиях?.. или?.. Просто одеяло у него такое толстое, что Джин не чувствует. И просто молится, чтобы и Джун не чувствовал. А то, если стоит только у него — он окончательно проебался с целью быть хоть немного главным. Но стоит признать, просто отдаваться Намджуну сейчас — великолепно и почему-то подсознательно правильно. Просто хочется ему отдаваться. Сейчас, потом, ещё потом. Много-много раз потом. И много-много раз сейчас. В следующее, неуловимое мгновение Сокджин, удивляя самого себя, перешёл поцелуями прямо к горящей шее Намджуна. На секунду, ему показалось, что у Джуна лихорадка, потому что он был просто неестественно горячим. Неестественно возбуждающе-горячим. Губами Джин прижался к артерии пульсирующей так, будто парень под ним бежит самый настоящий многокилометровый забег с препятствиями. От ощущения бешеного пульса всё тело задрожало, это стоило Сокджину секунды промедления, за которую Намджун мгновенно перевернулся вместе с ним, теперь вдавливая дрожащего Джина в кровать. Одеяло полетело куда-то в темноту комнаты, но бедный Сокджин этого даже не заметил. Зато заметил отчаянный стояк, упирающийся ему в бедро. Определенно, не его стояк. Так. Кажется, все пошло не по плану. Хотелось-то только поорать, отношения выяснить, да может чмокнуть разок, в порыве эмоций. Но никак не помышлять о НЁМ внутри себя. Сокджин, на самом деле, не был к этому готов ни морально, ни физически. Но хотелось страшно и желание, как это уже повелось у Джина в этот злополучный вечер, брало верх над всеми остальными мыслями и порывами. Недотрах у него, окей? Признаться сложно, зато все теперь объясняется. И тупые шутки, и раздражительность, и злость не пойми с чего. Вот откуда ноги растут (у Джуна, кстати, от ушей эти самые, шикарные ноги). От единственного объекта вожделения на всём долбанном свете. Надо было крашнуться именно на нем. На Ким-Мать-Его-Намджуне, лидере, рэпере, мистере разрушение всего и вся, обладателе самых невероятно умилительных ямочек и, как уже упоминалось, ходячем куске секса. Намджун был слишком эрогенной зоной для Джина. Слишком. И в данную минуту удержаться и не податься бёдрами чуть вперёд, почти признавая своё полное поражение в уже проигранной битве за ‘лидерство’, было просто невозможно. — Черт… Джин, ты… — он едва ли расслышал его. Такой тихий и почти полностью севший голос Намджуна — это просто… Устройте этого парня в ‘Секс по телефону’, он будет приносить огромные деньги. Хотя бы от самого Джина. Только от Джина. Он не будет делить этот нереальный, почти кинковый, голос с кем-то другим. Тем более, что таким он становится только когда над этим работает сам Ким Сокджин. Так что, если кто и захочет, то очень резко перехочет. Гарантированно. — Ты меня… убиваешь… Сокджин хотел было пробормотать что-то в ответ, но Джун снова бесцеремонно лишил его любой возможности заговорить. Что-то рыча, Намджун прикусил кожу на шее Джина, тут же зализывая повреждённое место. Сокджин определенно точно сошёл с ума в эту секунду. Его выгнуло дугой, прижимая все ещё дрожащее тело к Джуну и он рвано вздохнул. Пришлось с силой закусить губу, чтобы, черт возьми, не застонать от уводящего к безумию ощущения влажного языка на своей шее. Он оставил на его шее засос. Засос от Ким-Мать-Его-Намджуна. Почти признание в любви. Почти… Его ладони примагнитило к бёдрам рэпера и он с силой сжал ткань его домашних штанов, через секунду отпуская. Мелко дрожа, сокджиновы руки осторожно забрались под футболку, прижимая Намджуна к себе ещё ближе, хотя расстояния между ними, кажется, уже не осталось. От нового укуса на своей бледной шее Ким-старший пальцами сдавил рёбра Джуна и откинул голову чуть выше, подставляя шею под новые отметины. Намджун же, нащупав край сокджиновой футболки, на мгновение отстранился, быстро стягивая её. Он так же быстро вновь вернулся к зацелованной им шее Джина, пока тот ещё не успел опомниться. Следующей его целью были ключицы. Острые тонкие ключицы, выдающие в Сокджине как минимум голубую кровь. Когда до намджуновых ушей дошёл тихий стон, он вдруг замер. Остановился, макушкой уткнувшись в сокджинов подбородок, тяжело и горячо выдыхая ему в шею. Они оба молчали, разрывая тишину комнаты только рваными вздохами. — Чт. Что не так? — выдавил Джин, чуть ослабив хватку на спине Джуна. Наверное, он сейчас встанет и прогонит его, сославшись на порыв и отсутствие настоящего влечения к нему. — Мне… Лучше… — Я так боюсь сделать тебе больно, Джин, — прошептал ему в шею Намджун. — Так не хочу, чтобы ты чувствовал боль от моих действий… но… ещё немного и у меня совсем крышу от тебя снесёт. — Джун… — от чего-то все внутри сжалось, а на глазах проступили слезы, в тоже мгновение скатываясь вокруг щёк. — Джун, посмотри на меня, пожалуйста. Когда шёпот Джина дрогнул, Намджун распахнул глаза и мгновенно посмотрел на него. Его глаза и щеки блестели от слёз даже сквозь темноту и Джун почувствовал себя таким откровенным мудаком, потому что сейчас Джин показался ему таким невероятно красивым и чуть ли не сказочным. Фанаты звали его принцессой, но в этот момент Намджуну он показался волшебным принцем, в которого хотелось влюбляться каждую минуту своей жизни. Ему вновь жизненно необходимо было поцеловать его, захотелось почувствовать, как дрожат его губы, ощутить вкус его слез, вдохнуть запах выпечки исходящий от него. Захотелось всего и сразу, много и надолго. Захотелось Сокджина всего и целиком. Каждую его слезу хотелось собрать, как капли чего-то драгоценного и магического. Сокджин плакал, дрожал, и тихо понемногу задыхался, а Джун не мог на него насмотреться. Такой непередаваемый и нереальный, невозможный, будто иллюзия или обман зрения. Таких не бывает, понимаете? Не бывает. И если бы он не обнимал его сейчас, старший бы с легкостью убедил себя в том, что это какой-то сон. Ужасный сон, созданный самим дьяволом, потому что если все это не правда и Джин это лишь его фантазия, жить без этой фантазии уже не захочется. Джин был слишком необходимой фантазией. Пусть и такой далекой, почти недосягаемой, но самой прекрасной и любимой фантазией в жизни. — Джин ты… — от несказанного сдавило горло, сердце и легкие. Намджун задыхался этим. Наслаждался мгновениями, в которые не мог дышать, потому что это значило жить не как все обычные люди, а жить Сокджином. — Ты такой красивый… Я не… Я… В комнате больше не раздавалось ни звука. Они оба замерли и, кажется, перестали дышать. Слезы все ещё тихо скатывались по щекам Сокджина, но сейчас по-другому. Его широко раскрытые глаза блестели, цепляясь за взгляд Джуна сквозь темноту. Они, наверное, и не моргали. Или моргали, но одновременно. Но Сокджин и правда был невозможно красив, а Намджун действительно был слишком слаб, чтобы не поддаться на это сейчас. Так медленно, тихо и осторожно он приблизился к лицу Джина и чуть ощутимо коснулся его губ своими. Такие мягкие, тёплые и чуть обветренные из-за осенней погоды и отсутствия у Джина бальзама. Сокджин подался вперёд, снова заводя руки за спину Джуна и лишь на секунду оторвавшись, прошептал: — Мне… будет гораздо больнее, если ты… не сделаешь этого… И все. Тут как самообладание из розетки выдернули. Уже не осталось сил сопротивляться этому горячему парню в его руках. Уже без осторожностей и сдерживаний, Джин сам стягивает с Намджуна кофту, тут же кидая её куда-то к окну. А тот поцелуями опускается все ниже и ниже, доходя уже до маленькой точки прямо на животе, от поцелуя на которой, тело будто током пробивает и Сокджин тихо стонет. Не совсем тихо, на самом деле, но кого это волнует прямо сейчас?

Юнги, наверное, если вы спрашиваете. Но об этом, возможно, потом.

Джин, поражаясь собственному контролю над руками приспускает таки штаны Намджуна, тут же проводя холодными пальцами по коже на бёдрах. Джун вздрагивает от холода или неожиданности, но поцелуи все продолжаются и продолжаются. А в комнате становится все жарче с каждой гребаной секундой. От желания и нетерпения зубы сводит. А ещё, дико страшно. Черт возьми, все боятся боли. Джин — ощутить, Джун — причинить. Замкнутый круг первого секса, который разрывается под весом желания, огня и уже ненормальной одержимости этим моментом от них обоих. И даже если сейчас одному из них будет адски больно физически, а второй сведёт себя с ума от осознания этого — они не остановятся. Хотя бы потому что кнопку «Стоп» вырубили уже давно. Кожа от прикосновений горела, а ещё влажные следы от поцелуев странно охлаждали шею и грудь. От контраста, дрожь по телу только усиливалась, а вместе с ней и чертово желание ощутить его, наконец, в себе. Джун опустился ниже и горячо выдохнул, опаляя кожу над резинкой белья и уже съехавших домашних штанов. В глазах будто взорвались сотни фейерверков, а по спине пробежали мурашки. У Джина как будто все внутри перевернулось несколько раз, будто немыслимые американские горки, вот только что будет дальше — ты не видишь и не знаешь, а от этого страшно и хочется больше. Сокджин уже не в состоянии терпеть, правда. Слишком растянуто для первого раза, слишком невыносимо долго он этого ждал, месяцами пожирая Джуна глазами. А теперь он между его ног оставляет отметину на выпирающей костяшке бёдра. Только от этого он мог бы покраснеть и попытаться убить себя подушкой, но уже поздно задумываться о чертовом смущении, на теле слишком много засосов, а даже такие мягкие штаны давят просто безбожно. Приходится самому спускать их, хоть и получается просто ужасно. Намджун над ним вздыхает, и тянет сам, осознавая, что Джин даже кулаки сжать нормально не может, да и самому уже невыносимо ненавистны эти штаны. Рывок и Джин облегченно выдыхает, так хоть не больно. Но теперь он почувствовал это ужасающе горячее дыхание на возбужденной плоти и Сокджина тряхануло. Намджун обеспокоено оглядел его, чуть поглаживая его бёдра горячими ладонями. — Сокджин? Вместо ответа, Джин потянул его руку к себе и часто дыша неуверенно втянул его пальцы в рот. В этом его движении было столько смущения, осторожности и развязности одновременно, что Намджун подавился воздухом. Ощущение языка Джина на своих пальцах по-настоящему сводило с ума. — Из слюны хреновая смазка… — прохрипел Сокджин и Джун кивнул. Через секунду, их лица оказались на одном уровне и Намджун мог видеть, как Джин болезненно поморщился, когда он ввёл в него один палец. В нем было узко, а старания принести наименьший вред не приносили успеха. Со вторым пальцем Джин с силой зажмурился и закусил губу, до боли вцепившись в намджуновы плечи. Он был почти готов к этим ощущениям, но сейчас оставалось только терпеть. Мозг просто не осознавал, что происходит: нежнейшие и такие желаемые прикосновения руки и губ Намджуна на его теле так разнились и не вкладывались в голове с болью, которую он ощущал в параллели. Когда он перестал ощущать его пальцы в себе, на него накатило сначала чувство облегчения, но следом искреннее недовольство. Намджун же, осторожно приподнимая бёдра Джина опустился, прижимаясь ближе и зачем-то прижался плечом к его губам. Инстинктивно Сокджин руками вцепился в его спину, все ещё не особо все осознавая. Он услышал лишь короткое «Кусай» и резкая рвущая боль пронзила его тело. Сам не понимая как, он последовал сказанному Намджуном и зубами впился в подставленное плечо, вместе с этим закричав. Джин почувствовал, что прокусил намджунову кожу и осознание, что ему больно, волновало его на том же уровне, что и собственная боль. Но отпустить он просто не мог, его будто парализовало, а Намджун просто замер. Слезы снова брызнули из глаз, а затем он услышал тихий шёпот у самого уха, перемешенного с короткими поцелуями на шее и щеке. — Прости… Я знаю… Тебе больно… Я здесь… Я рядом… Обещаю… Больно больше не будет… Осталось немного… Ты справишься… И пусть, физически это не помогало, на мысли и эмоции Джина это отказывало просто волшебное воздействие. На душе становилось так тепло, что лыбиться хотелось, как самому настоящему идиоту. Больно, да, но Сокджин расслабляется, даже выпуская подставленное плечо из зубов. На языке саднило металлическим привкусом и осознание того, что это намджунова кровь долбанутым чувством вины осела в голове. Джин представлял, насколько сильно он мог его укусить, что даже кожа лопнула. Но когда Джун стал двигаться в голове снова опустело. Потом он снова будет винить себя, да, но сейчас в глазах искры, по всему телу раздаётся боль, а в голове парадоксальное счастье. Серьезно, он вдруг подумал, что слетел с катушек. Он счастлив, от того, что испытывает неимоверную боль. Счастлив. Таких, кажется, мазохистами называют. А он стопроцентный мазохист, потому что спроси его, готов ли он терпеть это ещё, при условии, что при этом запах буквально плавящегося от возбуждения Намджуна, как сейчас, заполнял бы все вокруг, он бы, визжа как свинка, согласился. Это так. нереально? У него уже нет сил терпеть боль, но он хочет этого только больше и больше… Потому ли, что думать, что ты безразличен этому парню было раз в сто больнее? Черт. Смешно даже, да? Совсем как в дешёвых девчачьих романах. Все вокруг такое… написано-нарисованное, будто книжку с картинками читаешь слишком внимательно, вплывая во все, что происходит с главным героем настолько, что начинаешь чувствовать. Вот только… Ты не вплываешь, Ким Сокджин, ты и есть главный герой. И вплывает сейчас в тебя никто иной как Ким Намджун. Совсем чуть-чуть парень твоей маленькой принцессной мечты. А ты — довольный, как маленький розовый слон, которому все ещё непереносимо больно. Вот только теперь, все это так сильно заглушает эйфория, что вместе с болью чувствуешь что-то ещё. Ощущение, будто тебя что-то разрывает, никуда не уходит, оно, наоборот, усиливается, потому что разрывает теперь ещё и потому что, блять, есть в этом что-то, от чего глаза закатываются и ноги, лежащие таких горячих намджуновых бёдрах, просто отнимаются. Что-то, от чего Джин и контролировать себя не может. Стонет, почти в полный голос, откидывая голову и чуть подаваясь к Джуну ближе. В ушах поезда гоняют, но даже сквозь них слышно учащенное дыхание Намджуна. Почти хрип, почти рычание, почти чертов оргазм. И тут Сокджин ощущает, как Намджун со всем рвением его добивает. Вернее сказать, проводит рукой по его члену, но сейчас, это одно и тоже. И тут уже все, перебор чувств, ощущений, прикосновений, шепота, вздохов, всего. Так глушит со всех сторон, будто он гребаный мячик, который одновременно пинают человек десять. Вот только тут один Намджун и он не пинает. Просто кончает, с громким полустоном. И минуту спустя Джин осознаёт, что сам он, уже давно кончил, но нихрена уже не чувствует и не понимает. В глазах мутно, в ушах глухо, а тело ватное, как под водой, как в невесомости, как под градусом, как под наркотой, как под Намджуном. И все эти сравнения и рядом не стояли, потому что вода это банально, стафф* — опасно, особенно намджуновский, а алкоголь уже не интересно. А Джун — это нечто. Так смешно. Смешно и глупо. Но так… Слов нет как, понимаете? Намджун дышит ему в плечо так горячо и эйфорийно, что Джин начинает улыбаться, как ненормальный. Намджун, кажется, вытрахал ему мозг. Намджун, чуть приподнимаясь выходит из него, и ложится рядом. Становится так холодно от охлаждающейся на нем влаги, от прилипшей ко лбу челки, от потерянного контакта с его кожей. Намджун, прерывая молчаливые протесты, тянет Джина на себя, обнимая. Снова становится тепло, хоть уже и не так горячо. Окно, оказывается, все это время было открыто, но их жар, кажется, вытесняет прохладу до сих пор и кислорода в комнате вообще нет. Они оба так тяжело дышат, будто кросс часами бежали. А Намджун чуть хрипит на самое ухо: — Будь ты смертным грехом, ты был бы Блудом, Ким Сокджин.

***

Юнги, охренело смотря в темноту коридора, перевесив со стула, падает на паркет, громко матерясь, а после смотрит на Хосока. — Это что, сейчас, были блядские стоны?