Verum Filum

Говорят, что самое первое, что приходит на ум при упоминании детства — слово «беззаботный». И во многом люди правы. Детство Саске Учихи нельзя было назвать тяжелым: тут тебе и ласковая мама, чьи руки ты узнаешь среди тысяч других даже в полной темноте, ведь именно они трогали твой пламенеющий лоб бессонной ночью, когда глаза болели от жара, пропитавшего тело; любящий и заботливый брат, что всегда неизменно приподнимал уголки губ при каждом взгляде на тебя и в момент скуки задорно подмигивал, оказывая поддержку; и отец, монолитной стеной возвышавшийся над их счастливой семьей — недоступный и такой далекий, но все же верящий в будущее своих детей. Ноздри щекотал свежий кисловатый запах травы, а босые ноги приятно холодили липкие стебельки и листочки. Когда он первый раз снял сандалии и сделал неуклюжий шаг по зеленеющему и трепещущему лугу, природная аккуратность и чистоплотность чуть не побудила его запрыгнуть обратно в надежную обувь. Но брат удержал. Мягко прикоснулся к плечу, улыбнулся и сам разулся, прикрыв глаза от удовольствия и потягивая носом воздух. И тогда Саске побежал, наматывая круги вокруг высокого и стройного нии-сана наподобие маленького серого самолётика. Итачи подхватил его и сам закружил в вихре поднятой травы, пока голова легким волнением не напомнила о том, что пора остановиться. Но с каждым разом у Итачи оставалось всё меньше времени, ведь на носу экзамены в старший класс. Он был самым одаренным среди своих сверстников. И хоть, по устоявшемуся мнению о том, что талантливым детям дано все от природы, парень не обязан был так усердно заниматься, однако это было лишь частью его личности — всегда всё продумывать, делать качественно и наверняка, и завершать все намеченные задачи до финального штриха. Так что мальчику теперь приходилось самому ходить к каштану на холме, перед этим не забыв пообещать старшему брату «ни в коем случае, ни под каким предлогом» не взбираться на могучий ствол, ветви которого так опасно нависали над обрывом. Это дерево внушало уважение, и, как говорили старики, ему насчитывался не один десяток, а может и сотня лет. При взгляде на непостижимую стать древа, невольно приходила мысль о собственной ничтожности. Вспомнилась легенда о самом великом каштане мира. Эту историю рассказывал отец. Фугаку редко заводил разговоры, но этот случай ярко отпечатался в памяти, словно все краски на свете сжались в одну точку и наполнили трепетный миг. Тот гигант имел совершенно неромантичное название — «Каштан сотни лошадей». Однажды королева Джованна I Неополитанская[1], попав в грозу во время охоты, укрылась под кронами вместе с сотней сопровождающих ее рыцарей. Гроза продолжалась до самого вечера, и вся свита просидела под деревом, ожидая ее окончания. Будто битва трех стихий — Воды, Молнии и Земли — одинаково сильных, чтобы разрушить хрупкую жизнь планеты, но слишком благородных для акта кровопролития. Сражение вничью было встречено сизым утром, и путники вновь отправились в путь. А Саске впервые в жизни захотел побывать где-то за пределами родного и знакомого окружения — на таинственном острове Сицилия, где на восточном склоне вулкана Этна, высился божественный ствол.

***

Саске дал слово не раздумывая, ведь и сам не захотел бы подниматься на верхотуру, боязнь которой заволакивала разум, стоило телу нарушить границу привычного уровня над почвой. Только присутствие брата снимало напряжение, создавая иллюзию абсолютной надёжности.

***

Акрофобия[2] у него развилась, еще когда они всей семьей отправились в Токио. Шумный, многолюдный и многоголосый город, наполнявший уши гомоном чужой жизни, заставляющий влиться в поток отдыхающей толпы, став с ней одним целым. Выходной день выдался на удивление солнечным, хотя строгая женщина по радио в мчащемся поезде возвестила жителей столицы о предстоящем дожде. В детском сознании осталось мало воспоминаний о том дне — только обрывки картинок и ощущений. И запахи. Запахи сладких булочек, запахи рыбы, запахи краски, что точным взмахом кисти наносилась на маски в небольшой лавке. Одна из таких фарфоровых красавиц до сих пор покоилась в ящике стола — белая кошачья мордочка с тремя алыми треугольниками на лбу, подводкой вокруг узких глаз и загадочной улыбкой. Маска была рассчитана на взрослого человека, так что Саске лишь радостно сжимал ее в руке и думал, что обязательно настанет день, когда она пригодится. Расслабленным был даже отец семейства, обычно хмуривший лицо человека, погрязшего в делах большого бизнеса. Фугаку краем глаза поглядывал на Итачи, гордо и уверенно, но Саске надеялся, что и ему достаются эти взгляды. Потом был парк аттракционов. Яркие люди, звенящая мелочь в кармане, аромат жареного угря. Всё это сразу заглушило восхищение — возвышаясь над всем миром в неспешном движении огромных осей, сияло огнями Колесо Обозрения. Угрюмый старик, продававший билеты в кассе, пожелал безо всякой искренности счастливой поездки и хлопнул четырьмя картонками об стол. Заскакивая в кабинку, Саске нетерпеливо затопал, ожидая остальных. Им владело предчувствие чего-то прекрасного, даже ступни закололо от волнения. Когда дверца плавно закрылась, зазвучал спокойный женский голос: «Рады приветствовать вас на Колесе Обозрения Palette Town на Одайбе[3]! Его высота достигает 115 метров. Колесо совершает полный оборот за 16 минут. До 2000 года это колесо обозрения считалось самым высоким в мире, но затем был построен London Eye величиной в 135 метров, и за данным колесом закрепился прочный статус самого большого в Азии. С высшей точки хорошо видны Токийский залив и практически весь остров. Желаем приятного просмотра и новых впечатлений!». Дух захватывало от пространства, открывающегося перед темными глазами. Удалялись всё быстрее небоскребы, мосты, отражающая неон вода и люди, копошащиеся внизу. Всё исчезало, оставляя только ощущение свободы и тепла пластмассового сидения под коленкой. Родители тихо переговаривались, а Итачи чуть заметно шевелил губами, напевая песню, думая о чем-то своем и сжимая руку брата. Наверное, Саске в тот миг был готов остаться тут навсегда — среди мерцающих ламп, громады стекла и разреженного воздуха, рядом с любимой семьей. Стукнул в окно клюв маленькой птицы с желтой шапочкой. Мальчик зачарованно смотрел на гостью, что так смело присела на край, цепляясь когтями и поднимаясь вместе с людьми в хороводе кабинок. Она заинтересованно блестела глазами-бусинками, ворочая крохотной головкой из стороны в сторону, будто, как и Саске, первый раз каталась на Колесе и тоже хотела поделиться впечатлениями. Почему-то стало смешно и захотелось коснуться птицы через стекло, погладить по забавному головному убору. И, может быть, она даже будет не против. Но вот порыв ветра нарушил призрачный баланс черного тельца, унося птицу в танце воздушных струй. Быстро-быстро шевеля крыльями, крутясь волчком и пытаясь выравняться, птица трепыхалась, с каждым поворотом гигантского колеса уменьшаясь в размерах. Превратившись в точку и почти растворившись, крошка снова взмыла в воздух, теперь уже не рискуя присаживаться на ненадежную опору, лишь напоследок кинув прощальный взгляд на замерших в прозрачном коробе людей. Микото облегченно выдохнула и засмеялась, рассыпая на сидящих частички внутреннего света, а Фугаку хмыкнул и, дернув плечом, недовольно скрестил руки. Глаза Итачи смотрели вслед недолгой пернатой спутнице какое-то время, а затем вернулись к неожиданно бледному лицу младшего брата. Одарив его мягкой улыбкой, он спросил: — Испугался? Саске молчал. Грудную клетку жгло, ноги были как ватные, а в голове и вовсе громыхали молотки, давя на барабанные перепонки и мешая вычленить отдельные звуки из общей массы звона и треска импульсов, несущихся по нервным волокнам. Мальчик с трудом понимал, что происходит, не в силах что-либо ответить. — Саске? — мать притянула его к себе, тонкими руками поглаживая спину дрожащего ребенка. — Она ведь птичка, она умеет летать. С ней всё хорошо, видишь? У нее есть крылышки. Она не упадет. «Но я ведь не птичка», — глухо отозвалось в мутном мозгу. Всё вокруг стало пугающим, и только мамины касания чуть успокаивали. Вид из окна больше не казался таким потрясающим. Только холодные мурашки по всему телу, неровно стучащее сердце и стремительно кончающийся воздух. — Мам, я хочу вниз, — слабым голосом просипел он. Перед глазами все еще проносилась падающее тело, а пол под ногами ухал куда-то далеко, будто это он падал, с каждой секундой приближаясь к холодной и смертоносной земле. Резко затошнило. Саске превратился в один сплошной колючий комок страха.

***

Теперь ему было не три года, а целых девять. Он больше не тот испуганный малыш, что жался к материнской груди, пытаясь отыскать убежище от бездны ужаса. Нет, его фобия никуда не делась. Но Саске почти научился контролировать подступающие панические атаки, закрывая глаза, как учил психолог, и думая о привычных и приятных вещах. Это помогало лишь отчасти — на секунду восстанавливалось дыхание и прояснялись мысли. Но все это было ничто по сравнению с теми таблетками, что опытная мужская рука выписала позолоченным «Паркером» на листе дорогой бумаги. Ручка завораживала магическим отсветом, отправляя зайчиков в путешествие по бархатным стенам. Белые кругляши легко глотались, даже без обязательного стакана воды. Паника отступала, но на смену ей приходила сонная одурь, что была в сотни раз страшнее. Да, боязнь высоты больше не беспокоила, размеренно бежала кровь по сосудам. Но ровно до той минуты, когда нужно было идти в кровать. Отяжелевшие веки опускались, погружая всё во тьму беспамятства. И тогда знакомый страх со зловещим хихиканьем отступал, шагая на дно сознания, давая место другому нежеланному посетителю. Он был брат того, прошлого, плоть от плоти, но по злой шутке генов не менее ужасен. Больше не было пугающей выси, он был внизу, твердо стоя на ногах. Но теперь всё было так далеко, а Саске один, крошечный и жалкий, не мог пошевелиться. Земля не отпускала. К маме, брату, отцу и деду, что были видны там — на верхней границе человеческого зрения, откуда были слышны зовущие голоса и смех. Но до них нельзя было дотянуться, а горло неизменно пересыхало, не позволяя издать и звука. Кошмары стали навещать его как друзья в больнице. Друзья, визит которых ломал тебя каждую ночь. Довольно долго ему удавалось держать свой недуг в секрете. Но, если мешки под глазами маленького ребенка поначалу можно было списать на «засиживание» за книгой или компьютером, а крепкий организм регенерировался в течение дня до практически нормального состояния, то затем домашние стали тревожиться не на шутку. Саске отнекивался, понимая, что теперь приступы акрофобии не доставляют семье проблем, а он как-нибудь со временем справится. Но Микото твёрдо решила, что так больше продолжаться не может. Отец в тот вечер ругался по телефону с врачом, произнося много незнакомых и непонятных слов. С тех пор препараты исчезли с полок, а стакан холодной воды выпивался только для утоления жажды в жаркий день. Паника была редкостью, так что своеобразная стресс-терапия оказала свой эффект. Только спустя много лет он узнал, что едва не погиб от переутомления, что раз за разом приносили ночные видения.

***

Несмотря на всё это, его можно было назвать счастливым ребенком. Да, он боялся, ну, а кто из ныне живущих не боится? У него было всё, о чем только можно было мечтать. И одно из таких мечтаний, но гораздо менее значительное, обвивало его руку, шурша и развеваясь на бегу. Ярко-красный воздушный змей на длинной блестящей ленте подпрыгивал, парил в ароматном воздухе, рисуя невидимые широкие линии своими прямоугольными очертаниями. Держа в пальцах это сокровище, Саске шлепал по земле и радостно вспоминал прошлый день. Нии-сан, уставший, но удовлетворенный своими взрослыми и непонятными делами, сидел на диване, закинув ноги на спинку, и, свешивая вниз лицо, корчил рожи. Мальчик смеялся тому, как черные волосы брата, выпущенные из плена повседневной прически — низкого хвоста — спускаются с перевернутых вверх тормашками плеч как два больших и черных собачьих уха. — Эй, отото, хочешь, я научу тебя делать кое-что по-настоящему здоровское? — Хочу, — малыш вскочил с насиженного места, выронив из рук любимого зеленого динозавра. Тот, покачнувшись, свалился на бок, отвернув круглую голову прочь от людей, всем своим видом показывая игрушечную обиду на глупого хозяина. Саске посадил его обратно, нежно потрепав по плюшевому гребню. Итачи отметил про себя, что из этого мальчишки вырастет отличный человек, если он всегда будет таким внимательным ко всему, что происходит вокруг, в особенности к мелочам, из которых и складывается жизнь. — Ну и что мы будем делать, нии-сан? — испытующе спросил самый младший из Учих, наблюдая, как Итачи раскладывает на полу своей комнаты странные палочки, моток серебристой лески, старые потертые ножницы, скотч и совсем уж неуместный кусок алого полиэтилена. — Сейчас увидишь, — усмехнулся тот, прикидывая, какого именно размера будет змей. — Пленки немного, но должно хватить. Значит так. Саске, помнишь братика Шисуи? Он показывал нам на фестивале много классных вещей. Среди них был... — Да! Та штука, что может летать на ветру! У меня денег на нее не было... — грустно закончил мальчик. — И нии-сан не дал монет! — Ты потратил все свои сбережения на еду и сачок для рыбок. Кто же виноват, что я совсем ничего не взял, — брат развел руками. — К тому же, кто пообещал быть взрослым? — Угу, — недовольно промычал Саске. Тогда он насилу уломал брата с его другом сходить на весенний фестиваль[4], клятвенно заверив, что тратить будет разумно. Но умопомрачительный блеск ярмарки перебил всякое здравомыслие, так что маленький мешочек быстро опустел, демонстрируя расстроенному мальчугану свое пустое кожаное дно. Шисуи хотел заплатить, но Итачи только покачал головой, многозначительно глянув на младшего. — Сегодня мы с тобой сделаем своего воздушного змея. Лучше того. Намного лучше. — Сами? — Ну конечно. Я буду помогать тебе, а ты мне, договорились? Саске утвердительно кивнул, и они решительно принялись за работу, отрезая одно, склеивая другое и завязывая третье. Временами заглядывала Микото, спрашивая не нужно ли чего, и, получив только невнятное «хмм», со смехом закрывала дверь и возвращалась с двумя чашками горячего зеленого чая, тихонько ставя рядом с трудящимися. Было в этом что-то волшебное — смотреть как два дорогих сердцу чада, высунув языки, понимая друг друга без слов, создают что-то общее. — Хочешь его украсить, Саске? Можно что-нибудь придумать. — Я знаю что, — рука ловко выхватила со стола синий маркер. На пленку неровными линиями ложился рисунок. Веер, символ их семьи, был не похож сам на себя. Незаметно улыбнувшись, чтобы не задеть брата, Итачи другим фломастером подправил детали, добавил белой обводки и торжествующе хмыкнул. — Отлично придумано, отото! Теперь это наша семейная реликвия. Саске не понял последнего слова, но виду не подал, только смущенно протянул руку, чтобы коснуться пестрого зверя.

***

Теперь, носясь как угорелый, мальчик радостно вопил и улюлюкал, поднимая в воздух лепестки цветков и жужжащих насекомых, устроивших себе привал на пёстрых чашечках. «Главное не отпускать», — сосредоточенно размышлял он. Игривый ветер сразу отозвался, усиливаясь и сметая темные пряди прямо в лицо. Отдуваясь и фыркая, Саске пытался избавиться от мешавших обзору волос. И как раз в тот момент, когда он с облегчением выдохнул, лента шустро выползла из расслабленной ладони, стремительно извиваясь вслед за разгоняющимся воздушным змеем. — Нет! — крикнул мальчик, запутываясь в собственных ногах в тщетных попытках поймать улетающий ромб. Тот, мигнув гербом клана, юркнул прямо в крону каштана и затих, свесив свой хвост на ветку. «Что мне делать? Я не могу ждать Итачи», — пронеслось в голове. «Отото, сделаем его вместе?» Сжав зубы, Саске шаткой походкой направился к каштану. Осмотрев ствол, он с удивлением понял, что дерево будто создано для лазания — его старая кора была испещрена глубокими бороздами, на которые очень удобно было ставить ногу. Но, как принято говорить в таких случаях: «должно, вовсе не значит обязано». Потому что первый блин стал комом. Едва ступня упёрлась в выступ, а пальцы сомкнулись на высохшем сучке, Саске напрягся, чтобы подтянуться, но, не выдержав рывка, ветвь с хрустом сломалась, опрокидывая мальчишку на спину. Лёжа на пахнущей сыростью земле, он тяжело дышал, почти готовый заплакать от собственного бессилия. «Не плачь, Саске. Мама будет переживать», — снова голос брата. Поднявшись на ноги, темноволосый вобрал в грудь весь возможный объем кислорода, что могли уместить детские лёгкие. Было нехорошо от одной мысли о том, что ему придётся взбираться туда, откуда он, может быть, скованный страхом, не сможет спуститься. Как глупый кот, что сидит наверху, и только на что и способен, так это истошно мяукать, призывая на помощь. Но выбора не было. Уже впиваясь ногтями в древесную поверхность, Саске осознал, что прошло немного времени, а он уже нарушает данное обещание. «Прости, нии-сан», — мелькнула мысль, сразу сменившаяся суровой решительностью. Запястья ныли от усилий, к которым были не готовы, а подушечки пальцев отдавались резкой болью, стираясь о жёсткие трещинки, срывающие корочки с мелких царапин — следов от вечернего мастерства. Микото хотела залепить пластырем ранки, но цветочный узор на полосках ткани был слишком девчачьим, так что Саске с серьёзным видом отклонил такое предложение. Яркое пятно конструкции было отличным ориентиром, и буквально через пятнадцать минут он уже сидел верхом на толстой изогнутой ветке, по-старчески скрипевшей под его весом. Синяя лента виднелась в метре от вытянутой вперёд руки. Как ему удавалось весь период подъёма не бросать вниз взгляды, оставалось неразъяснимой тайной. Теперь требовалось совсем небольшое, простое действие — только подползти чуть вперёд и, схватив беглеца, чествовать свою победу. Но страх тут же поднял свою отвратительную морду, скаля смердящую пасть в полуулыбке. Темные глаза устремились на обрыв, прямо над которым оказался мальчик. Его дно было усеяно мелкой галькой, по которой резво бежал ручеёк ледяной воды, шепча послания на своём неведомом языке. Какова вероятность, что упав отсюда, он отделается лишь синяками и ссадинами? Думать об этом было невыносимо, и любое движение казалось нереальным. Ладони вспотели, лоб покрылся липкой испариной, а главный кровеносный орган пропускал очередной удар. Желудок не преминул напомнить о дайфуку-моти[5], съеденной незадолго до этого. Сглотнув комок в горле, Саске подтянулся, сжимая трясущимися ногами ветвь под собой. В миллиметре от змея он отчаянно попытался схватить свисающий хвост, рванувшись всем телом, но рука скользнула по воздуху, не нащупав ничего кроме пустоты. Слишком резкое движение нарушило хрупкое равновесие, и мокрые пальцы, не сумев удержать мальчика на месте, устремились вслед за неизбежно падающим телом. Плотно зажмурив глаза, Саске летел сквозь мрак, окутанный ужасом, пока острая боль в лодыжке не воззвала к себе из пучины. Мир кувыркнулся, меняя положение. Прямо под собой мальчик увидел зелёный провал крутого склона, замершего в ожидании. — Погоди, сейчас я тебя вытащу, даттебайо! — крикнул звонкий голос наверху. Саске потянули за ногу, волоча ослабевшее тело вверх по траве. Когда угроза была позади, пыхтящий спаситель плюхнулся рядом, утирая лоб и смахивая пушистую челку. На нем был оранжевый жилет, служивший приятным отвлечением для воспаленных от подступающих слёз глаз. Младший Учиха рассеяно подумал, что, должно быть, его вечно чистые белоснежные шорты сейчас выглядят жалко и неопрятно. — Ну ты дал, конечно! Ты совсем дурак? — издаваемый им звук можно было назвать скорее воплем, чем нормальной речью. Блондин собирался продолжить гневную тираду, но осёкся, заметив все ещё расширенные от ужаса зрачки и мертвенно-бледную кожу лица. С губ пострадавшего срывалось прерывистое дыхание. Застонав, светловолосый зашагал обратно к дереву. Его перехватила ледяная рука Саске, который испуганно глядел, беззвучно открывая и закрывая рот. — Все нормально. Достану я твою игрушку. — Брюнет хотел сказать, что его беспокоит вовсе не это, но смолчал, отпуская. Мальчик, словно рыжий зверёк, ловко вскочил на каштан, быстро прыгая по хлёстким ветвям. Спустя мгновение, он уже протягивал находку Саске. — Зачем тебе вообще этот чёртов воздушный змей? — Это семейная реликвия, — гордо проговорил тот, понемногу приходя в себя от шока. — Рели- что? — Реликвия. — Это за слово такое? Странное больно. — Ты что, глупый? Обычное слово. — И что оно значит, умник? — Оно значит... — Саске быстро соображал, что ответить, потому что так и не спросил у брата значение. Но от этой необходимости его избавил грубый голос: — Мелкий паршивец, где тебя черти носят? — на холме стоял крепкий мужчина с длинными седыми волосами, уперев кулаки в широкие бока. — Хватит орать, старик! Я уже иду! — кинул блондин, засунув руки в карманы и шагая прочь. — Эй, а как тебя зовут? — неожиданно писклявым голосом произнес Саске, чувствуя сильное внутреннее волнение. Солнце медленно выплыло из-за облаков, разливая свои лучи на травяную поляну. Окружённый ореолом света, мерцая золотом волос, мальчик обернулся, и, сияя широкой белозубой улыбкой, сказал: — Наруто. Узумаки Наруто.