Verum Filum

Порой наступает такое состояние, когда чувства заглушают все физические ощущения. Гулко стучащее сердце и волнительный круговорот эмоций в районе живота перекрывают осознание тепла и прохлады, ноющих ног и бодрого напряжения мышц, боли и всего другого, о чем в обычный час мозг незамедлительно сообщит нам с первым же сигналом. И ты идёшь, делаешь шаг за шагом, даже не чуя почву под ногами. И не важно, счастливый ли трепет или панический страх отхватил тебя в эту секунду. Когда Саске вернулся домой — грязный, с синяками и царапинами на конечностях — Микото заохала и принялась проверять, нет ли более серьезных повреждений. Аккуратно, будто касаясь тончайшего фарфора, но в то же время уверенно, ощупывался каждый сантиметр кожи, каждая кость. Убедившись в том, что угроза здоровью чада нет, она строго спросила: — Кто это сделал? — Я с дерева упал, — спокойно, слишком спокойно, ответил тот, сжимая пальцы на утерявшем всю свою напускную красоту и яркость змее, что весь был испещрен влажными пятнами земли и мелкими порезами от ветвей злосчастного каштана. Мать только что и смогла сделать, так это прижать ладонь к сухим губам, оторопев от отхватившего ее ужаса. — Ч-что? З-зачем? — перед глазами тут же предстало детское лицо из прошлого, искаженное от ледяного прикосновения щупалец страха. И теперь, слыша из уст своего Саске такую простую констатацию факта и сидя на корточках, она едва сдерживалась, чтобы не закричать. Чувства были смешанными: она боялась за своего ребенка до сердечной боли, но было еще что-то. Крадущаяся… надежда? «Глупо», — одернула себя женщина. — «Глупо думать, что все проблемы в один миг уйдут. Такое бывает только в сказках, добрых и мягких, словно лепестки тюльпанов в саду». Мотнув головой, она твердо взяла детскую ладонь в свою, ожидая. Мальчик лишь неопределенно махнул потрепанным воздушным змеем. Темные материнские глаза прищурились, пристально вглядываясь и вспоминая.

***

Вечер. Братья, увлеченные и порозовевшие от прилагаемых усилий. Фугаку, нахмуренно читающий журнал и покачивающий ногой в лад со своим внутренним ритмом. Брошенное слово. Такое привычное пожимание плечами в ответ на любое упоминание младшего сына. Микото вздохнула. Итачи был гордостью их семьи, он же был отрадой и той дверцей, что открывала свет для маленького Саске. Но такое нейтральное, такое отрешенное выражение лица, что было у мужа при взгляде на младшего, каждый раз отдавалось мучительным уколом в груди.

***

Заведя шелковистую прядь за ухо, она усмехнулась и, потрепав сына по макушке, ушла в соседнюю комнату за перекисью и пластырями. Саске переминался с ноги на ногу. Боль понемногу возвращалась к уставшим суставам, так что любое движение не казалось больше таким легким и незаметным, как это бывает в нормальном состоянии, когда сложнейшая цепь рефлексов ускользает от понимания, становясь лишь очередной частью огромного механизма под названием человек. «Наруто. Наруто Узумаки», — проговаривал про себя мальчик, задумчиво глядя в потолок. Тот перекатывался бликами, играл светом, рисуя узоры от солнечных лучей и шевелящихся ветвей за окном. Щеки чуть теплели от быстрой пробежки до дома. И от.. волнения? В груди засело чувство, что искало выхода, и что-то подсказывало, что нии-сану придется напрягать свои уши целый вечер. Ведь только ему можно было выговориться так — открыто, со всеми подробностями и не обращая внимание на сбитую речь. Отец был слишком далёк и неприступен для глупых детских рассказов, а мать всегда была готова выслушать, поглаживая его по голове, нежно глядя и принимая всё, что было на сердце, но с ней все беседы принимали один сплошной смущающий оттенок. Микото стояла на пороге комнаты, опираясь плечом о дверной косяк и сжимая в ладони стеклянный пузырек. Поднятое лицо Саске, пальцы, сомкнутые на игрушке, и чуть заметная расслабленность, вот-вот готовая родить улыбку — всё это заставляло женщину не сходить с места, а смотреть и впитывать. Даже замолк темно-зеленый фартук, вечно шелестящий при каждом движении, оповещая обитателей дома о приближении хозяйки. Таким Саске был редко, и только в присутствии брата. Раньше, еще до приступов фобии, он был вполне жизнерадостным, хоть и немного стеснительным ребенком. Сейчас же… Ведь Итачи точно был в школе по делам совета. Значит… — Ты с кем-то познакомился, Саске? — вопрос вывел мальчика из раздумий, чуть более резко, чем того хотелось матери. Змей шлепнулся об пол, недовольно прошуршав порядком взлохмаченной лентой и стукнув своими деревянными ребрами. Чуть опустив веки, Саске промычал что-то невнятное и утёр кончик носа тыльной стороной руки, поморщившись от неприятного покалывания поврежденной кожи. Покачав головой, Микото взялась за обработку царапин. Сын стоически держался, не давая себе даже ойкнуть. Весь в Фугаку. Тот тоже всегда прятал свои переживания за маской безразличия.

***

Как вышло, что он предпочёл жениться на ней, вместо того, чтобы углубиться в дела и не иметь ничего общего с тем, что было за гранью сухих цифр, хлестких пачек купюр и горького запаха чернил, что вершили судьбы людей, вычеркивая или вписывая имена в историю больших денег, было неясно. Микото не раз спрашивала себя, любит ли ее муж. И каждый раз ответом было «нет». Просто в какой-то момент она поняла, что если уж уюта и тепла рядом с ним не дождешься, то защиты было хоть отбавляй. Всеобъемлющая, будто длинное шерстяное пальто, такое же колючее, как и его характер, но неизменно укрывающее от ледяного ветра. Он был тем, кто всегда приходил, когда было нужно, откладывая совещания и отменяя важную встречу. Фугаку не говорил ласковых слов, не проявлял заботы, не дарил подарков «от себя». Но всегда был рядом. Этого было достаточно. Для человека, детство которого проходило в серых стенах, лучшей жизни и не представлялось. Женщина в который уже раз тряхнула забранными в хвост волосами, отгоняя ненужную тьму воспоминаний. В этом доме этой тьме не было места. — Да нет. Ни с кем особо. Так, с дураком одним, — ответил Саске, спустя минуту, вытянув руку и скривившись от вида пестрых пластырей на коже. — Мам, ну почему эти? — Они миленькие. — Но я ведь не девочка! — Считай это своим наказанием, Саске. Мы ведь просили не подвергать себя опасности. Просили не раз, — серьезно проговорила мать и добавила: — Но я так рада, что всё обошлось. — Она мягко притянула мальчика к себе, чувствуя как темные волосы, совсем как у нее, и давно требующие стрижки, щекочут шею. Детские руки неловко похлопывали по спине, одновременно от смущения и осознания проступка. — Хочешь есть? — Микото улыбнулась, выпуская сына из объятий и шагая в сторону кухни. — Так и быть, приготовлю тебе бенто[1] на завтра, заодно и для своего друга прихватишь. — Да не друг он мне!

***

Наруто завёл руки за голову, устало выслушивая ворчание старика. Джирайя шёл рядом и громогласно обещал, что в следующий раз обязательно оставит, все как есть, и «посмотрим, как ты будешь добираться домой на своих двоих». Мальчик фыркнул, уверяя, что он уже давно не глупый малыш, который может заблудиться в трёх соснах. Признавать правоту деда не хотелось совершенно. Еще чего не хватало! Седовласый мужчина неодобрительно гаркнул, что «мозги у кого-то всё ещё туго работают». — Слушай, старик, а что такое рели.. Рели.. Как бишь это.. Реликвия? Вроде так. — От кого ты набрался таких слов? От того мальчугана? — и не услышав ничего, кроме раздраженного цоканья от поспешившего отвести глаза Узумаки, Джирайя ответил: — Реликвия — это ценность, некое сокровище, очень важная штука, в общем. — А-а, — протянул Наруто, приостанавливаясь от какой-то мысли, и снова возобновляя ходьбу по дороге, усыпанной гравием и похрустывавшей словно плотный снег. Мужчина в мимолетном порыве полуобнял блондина своей большой рукой, больно давя весом на плечо. Скорее по привычке, чем от неудобства, Наруто завопил, но из цепкого захвата выбраться не попытался. Лишь метнул теплый взгляд и сразу зажмурился, как он делал это каждый раз, когда ему было так хорошо, что хотелось убедиться, что это не сон. — И что он? Тот мальчишка? Понравился? — Чего? Да я даже имени его не знаю. Индюк надутый, — и совсем невпопад добавил: — Пойду к нему завтра. Джирайя лишь хохотнул. Дорога свернула влево, и показался скособоченный дом в два этажа. Блестящая в свете заходящего солнца калитка скрипнула, открываясь. Наруто нырнул внутрь двора, все еще держась за металлические прутья, когда звякнул о камешки расшатанный шпингалет. — Ксо! Старик, ты ведь обещал привинтить его! — Да-да, — пробормотал он, поднимая с пыльной земли никуда не годный кусок стали. А ведь этот дряхлый приятель прослужил уже так долго. Еще с тех времен, когда Минато… Нет, не нужно думать об этом. — Кстати, ты притащил мне ту книжку? — крикнул, оборачиваясь на замершего и погрузившегося в тоскливые воспоминания мужчину, Наруто. — Ах да, конечно, — вваливаясь в постепенно светлеющий от зажженного электричества дом, ответил Джирайя. — Держи. Синяя обложка, торчащие из переплёта нитки, загнутые многочисленными пальцами уголки пожелтевших страниц — всё это говорило о взятой в публичной библиотеке книге. Наруто стремительно вырвал из рук томик, внимательно осматривая вещь своими лазурными глазами, и, утвердительно кивнув, бросил: — Ставь воду для лапши, а я пока почитаю, — и унесся вверх по кряхтящей лестнице. «Кто бы мог подумать, что такой шалопай любит листать литературу», — улыбнулся Джирайя, чиркая спичкой о коричневый бок коробка. На том виднелась очередная игра из серии «переставь две палочки, чтобы получить равносторонние треугольники». Лично ему больше нравилось, когда спинка коробочки изображала пейзаж, такой маленький, будто прямиком из такого же крошечного, как и сам рисунок, мира, где и все проблемы были ничтожны и незаметны. Ну да выбирать не приходилось. Спичка никак не хотела поддаваться, шаркая и не взметая ни одной, даже малейшей искры. Как и ожидалось, головка была почти не покрыта серой, а жалкие ее остатки уже осыпали пол под ногами. «Так и с магазином», — мрачно подумал старик, выискивая в пачке следующую жертву. «Может быть, стоит обождать? Не то время? Вероятно. Хоть здание и неплохое. Ладно, оставлю эту затею до следующего года», — прочертив косую линию по твердой бумаге, дерево, наконец, вспыхнуло, вытягиваясь в язычок тлеющего пламени. Пыхнул, отзываясь, газ, и чайник мгновенно зашумел, будто пробуждаясь ото сна.

***

День был не таким солнечным, как предыдущий, и уставшее солнце больше не выходило из-за облаков, предпочтя за лучшее скрываться в их тени, щадя людей от стоящего в последние дни зноя. Ветер, такой же уставший и слабый, еле колебал ветви высокого каштана, а волосы так и вовсе лишь слегка теребил, перебирая иссиня-черные пряди. Ступни, еще помнящие вчерашние приключения, мягкими толчками боли в пятках взывали к себе, маня поскорее присесть и вытянуть ноги. Два тканевых свертка с обедом были опущены на землю, прямо у корней дерева, где чуть выше по стволу копошились занятые постоянным трудом черные муравьи. Включив фантазию, можно было даже услышать, как один из них, повидавший уже не одно строительство, кричит своим подчиненным: «Поторопитесь, мы отстаем от графика!» и увидеть, как в своей мохнатой лапке тот удерживает крохотный список с планом выполняемых работ. Но Саске был слишком серьезным для таких вещей, поэтому он просто уселся у подножия каштана, предварительно убедившись, что по его голове не будут ползать насекомые, прикрыл глаза, доверяя бороздчатой коре свою спину и увлекая своё сознание в льющийся отовсюду поток тишины. Захотелось сказать что-то приятное, такое же, как наступающий день. Вспомнился сосед, пожилой мужчина с округлым животом, обтянутым белым полотном водолазки и зарождающим мысли о воздушном зефире, что безмятежно поднял с садовой дорожки газету и сладко-пресладко потянулся, выдыхая непонятное слово. — Лепота, — повторил за мужчиной Саске, пробуя слово на вкус. На ум приходили только хлебобулочные изделия, что вряд ли могло быть связано с погодой на улице, но вполне выражало общую благостность, витавшую в воздухе. Словно не соглашаясь с молчанием, вверху раздался целый каскад шума: звонкий треск ветвей, шелест возмущенно слетающих листьев и какое-то ворчание. Это полусонный мальчик спрыгнул с дерева. Точнее, свалился и тут же резвым резиновым мячиком отскочил, мгновенно вставая на ноги. Ярко-оранжевый цвет сразу выдал в нём вчерашнего спасителя. Саске открыл рот, чтобы то ли поблагодарить, то ли осуждающе накинуться на нарушителя спокойствия. Но светловолосый оказался быстрее. — О, это ты, — совершенно не удивлённо проговорил он, отряхивая свой нелепый жилет, — Не ожидал тебя тут увидеть. «Вот же врун», — мелькнуло в голове, но озвучивать свое наблюдение Саске не стал, устремив осторожный взгляд куда-то в сторону блондинистой макушки. — Как ты говорил, тебя зовут? — Не говорил, вообще-то. — Мм, — выжидающе промычал Наруто, пронизывая насквозь своими сверкающими голубыми глазами. Какое-то неведомое ранее упрямство заставило тёмноволосого лишь хмыкнуть в ответ и скрестить руки на груди. Веки опустились, скрывая из вида недоуменное лицо, а в висках стучал пульс, насмешливо намекая на волнение внутри младшего Учихи. — Ну, — обиженно проговорил мальчик и, судя по шуму травы, приблизился на шаг. — Я ведь спас тебя.

***

Спасение. Как много в этом слове. «Чувак, спасибо, что отмазал меня, а то я бы задолбался этому хрычу отрабатывать пропуски. Ты меня просто спас!» — сказал бы вечный прогульщик, которого ты в очередной раз выручил, зная, что в следующий он поступит так же, а эти оправдания нужны лишь для того, чтобы заглушить почти уже неслышный голос собственной совести. «Ты спас меня. Ты ведь знаешь, как для меня важна работа. Дженни бы не пережила такого», — прошептал бы коллега тебе на ухо. Он серый, прямо как его чистенькая, но потрепанная рубашка, со следами постоянной усталости под когда-то ясными зелеными глазами, утратившими свой сочный цвет. Ведь ты, не без риска для своей карьеры, замолвил за него слово перед строгим начальником, чьи толстые руки уже второй месяц чесались подписать приказ об увольнении. «Доктор, спасибо, вы спасли моего ребенка!» — со слезами кричала бы женщина, сжимающая крохотную малиновую курточку в дрожащих руках. «Молодой человек, если бы не вы… Вы спасли мои старые кости», — прошамкала бы старушка, которую только что ты оттащил от края дороги, где секунду назад пронеслась черная иномарка, не видя ничего и никого, лишь сухой асфальт, белоснежную разметку и неведомые дела, что заставляли развивать бешеную скорость, наплевав на человеческую жизнь. Какова цена? Как отплатить за свое спасение? Пустые слова. Или блеклая улыбка и осознание правильности своего риска. Или горячая благодарность матери и изнеможение в твоих руках, приносящее облегчение от вновь сохраненной детской жизни — того, что всё ещё удерживало тебя в этом пропитанной сыростью и отчаянием месте. Или беззубая улыбка и морщинистая рука, протягивающая такую любимую всеми пожилыми людьми сосательную карамель.

***

Саске покачал головой. Глупо было отрицать, что, если бы не Наруто, то кто знает… Глаза поневоле распахнулись, устремляясь к краю обрыва, от которого чуть заметно несло влажностью. — Ты такой невоспитанный, Саске, — черноволосый вздрогнул. Узумаки в один прыжок оказался у свертков с едой, едва не засовывая нос в их содержимое. -Эй! — возмущенно выкрикнул мальчик, протягивая руку, чтобы помешать тому даже пальцем коснуться материнской стряпни, но сразу отдернул ее, наткнувшись на ясные глаза. — Значит, разговорить тебя всё-таки возможно. Угостишь обедом? Сочту это за плату, — урчание живота блондина вторило сказанным словам, а широкая улыбка не позволяла отказать. — Или эти оба обеда твои? По виду не скажешь, что ты такой обжора, Саске. — По тебе тоже не скажешь, что ты такой болтун, — фыркнул темноволосый, поднимая с земли завернутый в розовый хлопок обед. К щекам сразу прилила кровь. На ткани одного ровными, плавными и аккуратными, как и сама Микото, буквами было написано «Саске», а на втором — «Друг Саске». Стало ясно, откуда блондин узнал его имя, как и та уверенность, с которой он указал на свое законное право получить во владение бенто. А еще это «друг». Наруто, казалось, совсем не смущало, что Саске, замерший, с горящими щеками, стоит не в силах поднять взгляд. Он, как ни в чем не бывало, развязал узелки, достал коробочку и палочки и, пошевелив носом, пробормотал «Приятного аппетита». Ел он невероятно громко, что сначала жутко раздражало, но потом даже помогло, убрав с лица краску неловкости и снимая повисшее в воздухе напряжение. Саске ощупал под собой траву и присел, поглядывая на шумного Узумаки, чьи глаза яростно блестели от вкуса и аромата поглощаемой пищи. Молчание не было чем-то неприятным или неуместным. Саске вдруг почудилось, что эта белобрысая шевелюра знакома ему много лет.

***

Наруто чавкал, пытаясь заглушить колотящееся сердце. Уши будто превратились в огромные антенны-тарелки, жадно впитывающие любой звук. Он привык заполнять пространство гомоном, отгораживаясь от окружающего его одиночества. Если бы можно было сделать одиночество каждого дня домашним питомцем, то, пожалуй, это была бы серая жаба. Такая же липкая и противная, неизменно напоминающая о себе утробным кваканьем, когда дом становился пустым. Жаб Наруто не очень любил, хоть Джирайя и считал их вершиной прелестности, доказывая это не только постоянным просмотром научно-познавательных фильмов по данной теме, но и покупкой атрибутов, так или иначе связанных с этими созданиями. В такие моменты старик становился абсолютнейшим ребенком, что не могло не радовать светловолосого еще и тем, что взрослее становился он сам. Рука привычно скользнула в карман, где покоился кошелек-мешочек в виде дурацкой лягушки — первый подарок Джирайи из далекого детства, что мальчик еще способен был выловить из своей памяти. Темные волосы мальчика напротив переливались, развеваясь и окрашиваясь отдельными прядками в серебристый цвет от падающего света. Наруто смотрел на его бледную кожу и спокойные движения рук, подносящих кусочки риса ко рту, и думал, что судьба явно сыграла с ним злую шутку, подкидывая в его жизнь полную противоположность. Было странно осознавать, что теперь тишина вовсе не угнетала, как это бывало с ним, особенно по будням, когда его повсюду сопровождал лишь свист ветра за окном, давно требовавшим починки; скрип дряхлых половиц да вздымающиеся облачка пыли с потертого ковра в чулане, что Джирайя строго-настрого запретил трогать. И тот так и лежал, покрываясь мутным слоем, походившим в ясные дни на сияющую изморозь, а в пасмурные — на пепел, который только дунь — разлетится и исчезнет, будто и вовсе не существовал. — Саске, слушай, — нерешительно начал мальчик, возясь с тканью и пытаясь придать ей изначальный вид. Получалось плохо — уголки не желали лежать ровно, а торчали, словно зубы старого шакала, накренившись и утеряв свою прежнюю правильность. Саске издал неопределенное «хм» и перенес сверток на свои колени, вмиг проделав все необходимые действия, ловко и без видимых усилий. «Это что, какой-то врожденный дар?» — размышлял про себя блондин, изумленно глядя на свои руки, а затем на руки Учихи. — Ты в какой школе учишься? Наверняка, в какой-нибудь крутой, типа Токио, да? — Да какая разница, — пожал плечами Саске, прохаживаясь взад-вперед по земле и пиная мелкие камешки. — Школа как школа, — Учеба была ему не особо интересна, как и дети, что учились с ним в одном классе. Лица, лица, лица. Как одно сплошное пятно, что не играет существенной роли в твоей жизни, но не желает вот так просто стираться с одежды, пока ты не вырастешь из нее или не купишь новую. — Просто я подумал, у нас ведь здесь есть две школы — младшая и средняя. И если в младшую я хожу, то в среднюю явно не попаду. Старику придется переезжать. И мне. А тут всё знакомое, родное, — Наруто обвел рукой то ли поляну с деревом, то ли расположившийся за оврагом городок с однотипными домами, то ли всё вместе. Брюнету это чувство было незнакомо, ведь он был привязан к брату и семье, но не к месту. А это был лишь очередной город, в котором жили очередные обитатели, так похожие на любых других. — А зачем переезжать, раз тебе всё нравится? Наруто многозначительно достал кошель с монетами и угрюмо потряс его зеленым пузом. Тот в ответ лишь грустно брякнул, выдавая свою слабую наполненность. — Старик говорил о каких-то «сложностях», так что придется перебираться в другую тю-гакко[2]. Не хочу. — Боишься? — на лице Саске светловолосый не обнаружил и тени насмешки, хоть она была бы вполне логична. Только серьезность. И понимание. Блондин коротко кивнул, теребя волосы на затылке. Посвящать мальчишку в причины, что, помимо страха, заставляют его оставаться здесь, охоты не было. Рука уперлась в грудь, где под жилеткой и футболкой, на длинной цепочке висел кулон в виде трёх кристаллов, на который он обожал смотреть сквозь падающие лучи солнца, что, отражаясь и играя гранями призм, будто погружали в морскую глубину. Тогда он представлял, каково это быть русалкой, не видеть суши и бороздить толщу бирюзовой воды широким хвостом. — Две недели, — сам не зная зачем, сказал Учиха, пряча руки в карманы шорт. — До учебы осталось две недели. — Знаю, — засмеялся Наруто, накидывая капюшон и затягивая шнурки до предела, так что снаружи остался торчать только загорелый нос. Совершенно не хотелось портить такой чудесный день мрачными воспоминаниями. Взрослые живут, постоянно оглядываясь назад, на прошлые сожаления и обиды, тянут их за собой, не желая и не имея сил расстаться с грузом, что не даёт им двигаться дальше. Большинство детей лишены таких «преимуществ» взросления, ведь за их плечами не так много того, что мешает им жить днём сегодняшним. Поэтому они делают следующий шаг, не думая о последствиях, надеясь на свою семью или на призрачную фортуну, что слишком капризна, чтобы быть надежной, а они слишком малы, чтобы это понять. Поэтому мы нуждаемся в людях, что помогут нам забыть эту тьму, оставить ее, будто ненужные шлепанцы на песчаном пляже, и нырнут следом в окутанную теплом воду, держа за руку и не давая утонуть в бушующем потоке Жизни. Даже если тебе всего девять лет, а за спиной всего лишь старый, повидавший сотни поколений, каштан.