Кто сеет бурю

«Любая дорога, пройденная до конца, приводит в никуда. Чтобы убедиться, что гора – это гора, незачем взбираться высоко. Хватит и небольшого подъема, ибо с вершины гора не видна.» Притча Бене Гессерит, роман "Дюна" Фрэнка Герберта.

«Бульвар имени Джона Ф. Кеннеди полностью перекрыт... Причины уточняются, но по предварительным данным...» Отрывки из сводок новостей за 2008-ой год.

      Боннибель знала, что это случится, знала даже, в каком конкретно часу ей снова придётся стыдливо балансировать на грани между пристыженной первородным грехом пуританкой и яростной эмансипированной фурией. Поэтому, услышав за своей спиной лёгкий, практически невесомый перезвон градуированного стакана, призванный обратить внимание лаборантки на источник своих мелодичных ревербераций, Бонни лишь сильнее прижала испаханный натянутыми бороздами склер глаз к мерильным засечкам на ободке вискозиметра. Ей незачем было оборачиваться: стоический запах перегара, мохнатым кротом подкапывающегося под тонкую пелену слизистой носа, девушка почувствовала ещё с полминуты назад.       Консьерж, неустанно бдящий за платиновыми каратами врат, что ведут напрямую в канцелярию Тартара. Страдающему подагрой и приверженностью республиканской риторике Харону направили воистину достойную замену. — Здравствуй, Боннибель, — тихий стрекот вечернего гостя лоснился приисками совершенного искусственного, лубяночного стеснения; безусловно, даже в таком состоянии он мастерски владел своим голосом, — ты опять сидишь за работой допоздна?       Начинающая учёная наконец решила обернуться. Он стоял в трёх метрах от неё, устало облокотившись о допотопный хроматограф, а точёные срезы жёстких волос на щеках и подбородке яростно дырявили спёртый июньский воздух подобно бравирующим воинам-гоплитам. Но сам гость со своей грязно-белой, в отдельных местах и вовсе отсвечивающей пигментами природной охры, рубашкой навыпуск и мятым галстуком, которому, казалось, даже не пытались придать и толику видимого отличия от типичного ожерелья висельника, напоминал скорее старого пса, безродного и беспородного, доживающего свои последние дни на складе промышленных отходов и готового за горбушку хлеба изодрать стёртыми когтями величественные полотна Ботичелли. Одутловатые желваки, невозбранно экспроприирующие себе жизненное пространство прямо под бледным пергаментом кожи, загарцевали под мертвенно-голубым светом лампы, когда визитёр заговорил вновь. — У тебя есть минутка? Я хотел бы немного поговорить. — Нет у меня минутки, — разом выдохнула Боннибель. — Прошу прощения, но я как раз хотела уходить.       Лаборантка в мгновение ока вырубила вискозиметр, так и не сняв результаты последнего замера, после чего со всего маху шлёпнулась на продавленный офисный стул без одного подлокотника и принялась судорожно закрывать бесчисленные папки и файлы на компьютере. Внезапно смрад усилился ещё больше, Бонни практически почувствовала, как муссон подрагивающей, рвущейся изнутри желчи схватил её за и без того растянутые грудки коралловой водолазки и макнул с головой в раскатистое фондю зловония, заставляя почувствовать себя мускатным наполнителем без воли и желаний.       Лишь маскировка, и ты об этом знаешь… Два тёмных омута под амбразурой растрёпанной чёлки уже начали обратный отсчёт до следующего рандеву. — Так что насчёт моего предложения, Боннибель? На то, чтобы дать на него односложный ответ понадобится не минута, а, примерно, секунды три, — голос, раздавшийся прямо над ухом Боннибель Бубльгам, мягкий и самую малость грассирующий, существовал будто бы отдельно от своего хозяина. — Для того, чтобы протрезветь, времени понадобится несравненно больше, — с деланной усмешкой обронила девушка, после чего до хруста в фалангах вдавила указательный палец в красноватый тумблер пилота.       Человек лишь коротко кивнул, пропуская мимо себя лаборантку. Когда Боннибель прошла мимо мужчины, он втянул голову в плечи, каждой порой эпидермиса нежась в периферии её личного пространства. — Мне кабинет нужно закрыть, — требовательно произнесла Боннибель, застыв у самой двери. — Неужели?! — слишком резко для выдержанного в Палате Мер и Весов образа гаркнул человек. Осознав досадный перегиб в тональности, гость молча зашагал на выход. Поравнявшись с терпеливо ожидающей его девушкой, мужчина манерным жестом достал из-за пазухи гравированную флягу и с протяжным хрипом помирающего под сенью ядовитого анчара путника втянул в себя её содержимое. — Я не хуже тебя понимаю, как это выглядит со стороны, но я прошу тебя лишь попытаться. В конце концов, мне всегда казалось, что человеческая благодарность имеет куда больший, хм, гарантийный срок. Особенно в такой ситуации. Подумай об этом, Боннибель. Пожалуйста.       На улице пронзительно запричитали оси подержанного седана, крещендо четвёртой передачи уносило расторопный механизм в сторону Города Ангелов. Матовый настил монитора мигнул в последний раз — упрямый бесперебойник наконец-то соизволил отрубить своего вассала от общей сети электропитания. Боннибель мелко дрожала, спрятав лицо в ладонях.

***

Спустя два года.

      Ночные облака, столь похожие на кочующие отливы парафиновой нефти, едва тронул предвосхищающий рассвет лиловый румянец, но рука уже сама тянулась к вожделенной пластиковой таре. Ледяная вода проняла до самой трахеи, не говоря уже о выкорчеванных морозным тайфуном зубах, но Марселин наконец-то вздохнула с облегчением. Это чёртово лето скоро убьёт Марси, вколет себе внутривенно что-нибудь из нежно-салатовых разработок доброго нацистского доктора Менгеле, отрастит пару десятков лишних пенисов, а затем всем новоприобретённым гренадёрским расчётом обоссыт её могилу. Захлопнув холодильник, девушка хотела подняться к себе в комнату, но её остановило какое-то мельтешение в глубине необъятной квартиры, странный морок, что не успел толком отпечататься на сетчатке глаза. Аккуратно ставя босые ступни на трапецеидальные выемки палисандрового паркета, Марселин двинулась вперёд, на всякий случай захватив с кухни остро наточенный поварской нож. Кто бы это ни был, он явно выбрал не ту климатическую кондицию, чтобы шутить с девушкой. — Доброе утро, — мягко поздоровался со своей дочерью Хансон Абадир, заставив ту застыть на месте, распластав руки в какой-то постмодернисткой пародии на хрестоматийный молебен древнего арахнида, навеки запечатлённого в казематах янтаря. — Понимаю, бюрократические проволочки с передачей собственности по праву наследования — явно не самый быстрый процесс, но зато не нужно тратиться на химчистку, — Хансон недвусмысленно кивнул на точёное великолепие в руках у Марси. — Доброе, — буркнула Марселин, раздражённо врезав деревянной рукоятью ножа по выключателю. — Во-первых, никакой химчистки, мышьяк сейчас сильно упал в цене. Во-вторых, ты чего в темноте сидишь, да ещё и при полном параде? Ты, что ль, вообще спать не ложился?       Хансон подслеповато заморгал, явно не готовый к столь внезапному торжеству чистой люминесценции, чёрный кашемировый пиджак пошёл волнами, когда мужчина инстинктивно заслонился от света. Ни слова не говоря, Марселин с размаху плюхнулась прямиком в радушный клинч самшитового стула, что стоял рядом с отцом. — Я так и не застал тебя вчера, — Абадир пригладил и без того напомаженный до рези в глазах лацкан, затем протяжно втянул воздух в лёгкие. — Ты опять пила, верно? — Ну да, зашла в бар после собеседования, закинулась там немного, — Марселин демонстративно крутанула лезвие в руке, пустив его вразрез между оттопыренными «рожками» пальцами. — У тебя с этим какие-то проблемы?       Мужчина лишь неопределённо пожал плечами, взял со стола массивную керамическую кружку, щеголяющую очередным беззубым потворствованием кубизму на жжёной коже, после чего аккуратно подул на хрустальный саван белёсых испарений, что маячили над жидкостью тёмно-кремового цвета. — Никаких проблем, — примирительно резюмировал Хансон, одними губами пробуя горячий напиток. — Но я предпочитаю менее деструктивные варианты, от которых потом не испражняешься собственными нервными клетками. Вот, попробуй, — мужчина придвинул грузную посудину поближе к дочери, освободившаяся рука мигом метнулись к несуществующим даже в теории младоземельного креационизма пылинкам на накрахмаленном манжете. — Это ещё что? — нехотя спросила девушка, наконец-то прекратив истязать клинок многострадального кухонного инструмента. — Мокко, особый сорт арабики. — Не-а, воздержусь, — Марселин оттолкнула от себя нож, заставив его с шумом проехаться по бежевой скрижали резной столешницы. Орудие остановилось у самого края, опасно балансируя и сумасбродно играясь с моментами ньютоновских сил.       Абадир внезапно замычал что-то себе под нос, отбивая холёными ногтями по скруглённой кромки стола какой-то несуразный сплав кадрили, ирландской жиги и польки-дристушки. Очевидно, дирижёром столь нетривиального вокально-инструментального ансамбля служили совсем не по-геральдически сбитые в бараний рог вензеля неловкости, что воцарилась одновременно с тем, как Хансон впервые открыл рот, чтобы заговорить со своей дочерью. Неловкости такой плотной, что её хоть сейчас можно было скручивать в талевую оснастку. — Охота тебе в такую жару кипятком давиться? — отстранённо спросила девушка. — Я всегда был мерзлячим, — ответил мужчина, предприняв очередную попытку исторгнуть из сводчатого парфенона гортани ритмичное посвистывание; получалась перепевка мотивов кантри образца семидесятых годов в антураже грайдкора. — К тому же, ты включила кондиционеры везде, где только можно.       Марселин вскинулась, пронзительно и хищно, подобно рыси, напавшей на багряный, с лёгким привкусом железа, след, едва только отец успел договорить свою реплику: — Ох, об этом не беспокойся. Завтра, точнее, уже сегодня я буду врубать кондёры в абсолютно ином месте. — Правда? — невинно поинтересовался Хансон, подкрепив скептическую артикуляцию изящным изломом угольно-чёрной брови. — Если мне не изменяет память, на твоей прошлой съёмной квартире не было и вентилятора. — А ещё там не было тебя, так что я не жаловалась, — практически прорычала Марселин, буравя взглядом иссиня-пшеничные фарватеры вен, проступивших на тыльной стороне плотно сжатых ладоней. — Кстати, вот ещё что: я точно помню, сколько долларов было у меня с собой, когда я приехала к тебе пару дней назад. Считать до ста меня научили ещё в школе, — девушка бесцветно усмехнулась, сползая вниз по изогнутым перекладинам сидушки. — Так что даже не пытайся тихой сопкой подложить мне денег, только измельчителю в раковине работы добавишь.       Хансон медленно прикрыл ставшие внезапно мучительно-тяжёлыми веки, глазные яблоки заходили ходуном под истёртой от повышенного содержания праха на внутренней стороне черепа кожей, сплошь испещрённой руслами фиолетовых капилляров. Достав из-за пазухи очки в тонкой пластиковой оправе, мужчина нацепил их себе на нос. Плавно нажатие на дужку, и вот уже прямоугольные линзы замигали, с готовностью транслируя Хансону целые столпы диаграмм, финансовых отчётностей и сводок по котировкам в сфере трудовых услуг. Марселин нахмурилась, судорожным сокращением мышцы попытавшись выдавить вязкий тромб слюны из ротовой полости. Не вышло: у заразы чересчур качественные немецкие альпенштоки, что без препятствий цеплялись за податливую ткань нёба. — Пап…       Поздно, Абадир уже давно пересёк границу олигархата чисел, считываемых возможностей и интегрируемых человеческих жизней. С минуты на минуту подаст прошение на предоставление гражданства по праву крови и почвы, не иначе. — Пап, извини. Я думала, что это… Что это прошло. Что я вылечилась. — Всё в порядке, Марси, — мужчина одарил дочку едва различимой полуулыбкой, чуть прищурился, фокусируя обзор на одной из бесконечных символьных клякс, выводя тем самым заинтересовавшую его статью на всю поверхность линз. — Как я уже говорил тебе раньше, я не пытаюсь быть тебе ни хорошим другом, ни заботливым родителем. Я никогда не собирался ездить с тобой на экскурсии в Йеллоустоун, пачкаться жиром, разделывая индейку на День Благодарения и заказывать живое выступление «Imagine Dragons» на твой следующий День Рождения, — девушка затаила дыхание, когда Хансон неторопливо подошёл к ней и протянул руку, одними нервами на кончиках пальцев касаясь мраморной шеи дочери. — Я просто безмерно горжусь тем, как ты изменилась за последние годы. И что мне больше не приходится тратить своё время, дабы уладить твои проблемы с законом, хоть это и являлось лишь симптомом твоего недуга. Я тебя уважаю, Марселин. А теперь, прошу простить, за мной вот-вот должны подъехать.       Хансон развернулся на каблуках остроносых, с точечной набойкой, туфель, резво подхватил чарку с успевшим остыть до комнатной температуры кофе и сделал порядочной глоток, усиленно работая адамовым яблоком, не переставая при этом пролистывать монументальные полотна текста доведёнными до автоматизма движениями зрачка. — Я уезжаю из города, вернусь где-то через три дня. Обязательно отзвонись сегодня, когда обустроишься на новом месте. Если хочешь, можешь допить мой кофе. И да, на будущее, как обычно, можешь приходить в любое время в любую из моих квартир, охрана тебя узнает и даст ключи.       Хансон стремильно пролетел мимо девушки, обдав ту жёстким ионизированным бореем предгрозового океана, что с лёгкостью ловит надрывистые жалобы альбатросов, дрейфующие в солёных кипах водоросли и полые лёгкие мертвецов в викторианских жакетах. Призрачный капитан покинул прогнившую до наскоро сбитых стропил вотчину. Капитан лишь помнил о том, что ему необходимо что-то чувствовать к дочери, которая и так убийственно бледна даже без смертельной девятимиллиметровой спайки в гипофизе, вот и действовал остаточно и по наитию. Аккурат в соответствии с двенадцатым кеглем толстых брошюр в разваливающихся под тяжестью макулатуры тесёмочных переплётах, воняющих затхлостью и маразматической эмпирикой седобородых мужей. — «Я тебя уважаю»… А я ненавижу кофе, пап, — прошептала Марселин Абадир в пустоту.

***

— Как твоё имя? — Я не понимаю вопроса. — Тогда по-другому… Как ты называешь себя? — Я не понимаю, чего от меня хотят. — Как мне обращаться к тебе, чёрт побери?! — По моему тождеству в этом мире. — И что это значит? — Если совсем просто, то называй меня сообразно моему творению. — И что же ты создал? — То, что послужит тебе. За символическую плату, разумеется. — Очень хорошо, ГОЛБ. Но тебе всё равно нужно имя.       В перерывах между водевилем забавных рожиц на камеру и дипломатическими поездками в индейское племя хопи, Альберт Эйнштейн занимался пустяковыми вещами наподобие обоснования релятивистcкой относительности, такими малозначимыми в контексте сознания типичных вьючных ослов на металлургических мануфактурах какого-нибудь Карнеги, по вечерами обивающих пороги самых дешёвых придорожных пабов Пенсильвании, что порой просто диву даёшься упорству единичных представителей еврейской диаспоры. Впрочем, это никак не мешало Эйнштейну с завидной догматичностью постулировать одну простую истину: время — оно как главный подозреваемый перед королём Георгом Третьим, внушающим дрожь в сухожилиях суровым станом и психопатическими рытвинами на витках парика. Стоит поднять бессвязно лопочущее тело немного повыше, прокинуть сквозь дугу конец дублёной верёвки, и время заговорит, каждый раз забавно проглатывая букву «р», чуть скорее.       Марселин бы изрядно проредила густые усы Нобелевского лауреата за столь откровенную ложь. На четырнадцатом этаже секунды категорически не хотели складываться в стройные манипулы минут хотя бы на биллиардные доли быстрее, чем в просторных цокольных помещениях. Чёртовы сертификаты не желали даже по-бингамовски перетечь друг в друга, вместо этого они припечатывали электронные часы на телефоне в глумливой статике четырёх цифр и одного разделительного знака на ближайшую вечность.       04:13       Зороастра научился стрелять из лука в 04:13.       Каин убил Авеля в 04:13       «Dope» выпустили кавер на «You Spin Me Round» в 04:13.       Правило трёх аналогий перестаёт работать в 04:13.       Марселин закинула длинные ноги на столешницу и, найдя нужную точку, оттолкнулась, балансируя на двух опорах стула. Вопреки ожиданиям, после ухода отца стало только хуже. Десять минут назад он хотя бы был прямо перед ней, высился очерченным контуром высотой один метр восемьдесят пять сантиметров, имел свой цвет, запах, голос. Имел своё место, на которое можно было сорваться, так буднично и безнаказанно. Сейчас же каждая щель, каждый плинтус и каждая пустота отсутствующего фотона за ситцевой обивкой буквально жили и дышали Хансоном Абадиром. Точнее, тем, что он значил для Марселин.       Много теней на полу, хоть и не там их подлинная альма-матер. Много теней, умирающих, чтобы она могла жить.       Девушка крутанула головой, стандартным, но от того не менее действенным жестом отгоняя от себя воспоминания. Нет, хватит с неё пудовых грузов вины на хребте и запястьях. Нечего этому говну возвращаться из двухгодичного неоплачиваемого отпуска в калоотстойнике. Марселин повела рукой в разные стороны, будто бы стремясь поправить сбившуюся под избыточным давлением мурашек кожу. Затхлое амбре из чрева давно разрушенных катакомб было не единственным, что беспокоило Марси. Хромированные отпечатки прошлого сгинут, когда Абадир покинет пенаты своего отца уже через несколько часов, но сначала она даст выстраданному вигваму из тёмной парусины последний шанс на реабилитацию. Плазменная панель в гостиной, сандаловое дерево, растущее в кладке на втором этаже, давно остывший кофе в гаргантюанской чашке с эмблемой холдинга Абадира-старшего… Всё ещё может осесть в памяти Марселин тончайшей смесью сахарной пудры и толчёного миндаля, заливисто смеющейся над любой сказанной невпопад шуткой.       Марселин нервно сглотнула, прошлась пальцем по тачскрину «Самсунга», вновь непонятно зачем разблокировав телефон. Слишком резко подалась назад, едва не грохнувшись на пол вместе со стулом. Осторожнее надо быть. Сейчас Марси нельзя и ноготь сломать, не говоря уже о позвоночнике.       Всё складывалось слишком хорошо: крепко связанный плот, полный штиль и годовой запас марципана под боком. Марселин слишком боялась почувствовать на щеках хлёсткие удары йодированного кнута. И к чёрту бы сбитые в ряд на скорую руку поленья, плевать на лазурные дали, но…       Марселин не выдержала. Прекрасно осознавая, что этими действиями она окончательно хоронит любую надежду на отсутствие хаотичного тремора, повышенного артериального давления и никотиновой скрутки в зубах, девушка вцепилась в телефон, буквально вырывая из него содержимое самой первой вкладки на основном экране. Абадир судорожно облизнула губы: под именем, что одним своим отзвуком наполняло грудь приятной истомой, стояла заветная приписка «Online».

«Чё не спим)»

      Когнитивные рефлексы не подвели девушку, и незамысловатый вопрос летел навстречу адресату, а Марселин, прикусив сухую губу, ждала ответа. — «Да она просто внезапно уснула, забыв выйти из сети. Ты же знаешь, какая она рассеянная. Так на что надеешься-то, дура?» — заёрничало маленькое и злобное существо под покровом зудящей височной доли. — «Иди наверх, помастурбируй, может тогда кровь от пизды к голове отольёт обратно.»       Писклявый Азазель на соевой диете послушно заткнулся, когда полифонический свист возвестил о получении нового сообщения. Марси улыбнулась, практически расслышав треск маленьких хрящей под тяжестью кованного сапога.

«Привет, любимая. Я три дня ночевала в лаборатории, но теперь у меня идут два выходных подряд, так что я отсыпалась целый день. Где-то час назад проснулась. Теперь вот не знаю, чем бы себя занять.»

      Пальцы сами заплясали по виртуальной клавиатуре, выстукивая замысловатые фортеля.

«Известно чем. приедешь ко мне как договаривались. побалуемся;)» «Мар-Мар, я всё ещё не уверена насчёт этой идеи. Как-то стрёмно(» «Я только ради этого к отцу и припёрлась. всё блин тыщу раз обговорили а ты ломаешься. короче заеду за тобой на такси в двенадцать дня. не обсуждается. хоть увидишь как люди нормальные живут. отец кстати куда-то по делам свалил на несколько дней» «Ахаха, умеешь убеждать, не зря получала диплом социального лингвиста. Хорошо, милая. И, кстати говоря, сама не планируешь поспать немного, поднабраться сил? Они тебе понадобятся, уж поверь.» «не я у тебя двужильная» «Отлично, Мар-Мар, если твой папа и вправду уехал, то я прямо сейчас заказываю такси, буду где-то через час-полтора. Всё равно я больше спать не хочу. Только встреть меня, пожалуйста, у входа, сомневаюсь, что меня просто так пропустят внутрь. До скорого, целую тебя крепко-крепко!»

      Марселин отложила телефон в сторону, по её лицу блуждала глуповатая ухмылка, а где-то под горлом цвели папоротники и карминовые римские огни. Цвёл пар, новорождённым мотыльком выбивающийся из жадного зёва цилиндрических наростов на крышах домов, цвела Филадельфия, рьяно бликуя смеющимися рожицами на стеклянных корсетах небоскрёбов. Где-то далеко, на кончиках чувств праздных мотов, бегущих за облицованным двойной сплошной хвостом счастья, вечно смурная Атлантика даже не пыталась спрятать улыбку на перламутровых губах, что каждый Божий день целует бесновато-жёлтый уголёк. И тени, что проросли в квадратных шахтах вентиляционной вытяжки, клокотали тише обычного.

***

      Створки бесшумно сомкнулись у неё за спиной, и Марселин облокотилась на поручни, что гладкой каёмкой тянулись вдоль дальней относительно дверей лифта стенки, большую часть которой занимало зеркало в гипсовой оправе. Абадир критически осмотрела своё отражение. Последние пятнадцать минут были потрачены на то, чтобы придать взлохмаченным копнам цвета последней заставы на краю всех известных человечеству звёздных систем хоть какое-то подобие ухоженности, теперь же струящиеся локоны падали далеко за пределы торчащих предупредительными рифами лопаток. В принципе, пойдёт. Девушка хотела было похвалить себя за сноровку, но тут её взгляд совершенно случайно скользнул вниз. А там на ней не было ничего, кроме чёрных стринг-ленточек и домашних шлёпок. — Вот же еба…       Тихий щелчок, помимо невольного исполнения благодатной роли цензора, возвестил об окончании вертикального, — никак, назло гравитации, — променада и прибытии на первый этаж. Марселин с ловкостью, достойной высеченной на подножии памятника Рамзесу Второму эпитафии, дёрнула сбившуюся в районе таза серую майку вниз: в расправленном состоянии она доходила девушке до середины бёдер. Дюралевые челюсти кабины разъехались в сторону, пропуская внутрь пытливый душок разгорячённого мужского говора. —… Так что этот хуй кенгурячий будет знать, как называть меня лохом, — охранник, одетый в болотистую спецовку, приталенные брюки узкого покроя и шнурованные берцы, для придания убедительности словам рубанул мясистой ладонью прямо перед лицом своего сотоварища по копировальному станку, явно воображая себя гильотиной на понукании Алой Королевы. — Пусть завидует молча. Настоящий крест Доминика Торетто из стопроцентного сплава титана, вольфрама и адамантия. И всего за триста долларов, и… — Ну, если из адамантия, тогда надо брать, — глубокомысленно протянула Марселин, едва сдерживаясь от того, чтобы не согнуться пополам от смеха. — Отец говорил, что он скоро ой как подскочит в цене.       Мужчины, секундой ранее стоявшие спиной к прямоугольному проёму, синхронно повернулись к девушке, выходящей, степенно виляя бёдрами, из лифта, да так и застыли, отвесив массивные челюсти аж до углеводородистых залежей в земной толще. Марселин, видя, что фурор при её появлении превзошёл самые смелые ожидания, скосила глаза под ноги. По крайней мере, теперь понятно, что старые футболки очень не любят, когда на их умудрённый опытом и пятнами из-под газировки текстиль прилагают избыточное наружное давление: от такого обращения они расходятся кривым оскалом, обнажая ажурный поясок трусиков. Первым опомнился счастливый обладатель памятной реликвии от Торетто. — Доброе утро, мисс Абадир! — бодро отчеканил охранник, вытягиваясь по струнке, будто отведал на ланч фрикасе из карбонада лома и жареных гвоздей. — Хей, — добавил он шёпотом, обращаясь к застывшему товарищу, — не знаешь, ей надо честь отдавать или там салютировать, например? Я тут просто второй день только работаю… — Я-то откуда знаю, дебил?! — последовал незамедлительный ответ. — Мы с тобой сюда одновременно устроились. — Парни, парни! — Марселин веселилилась уже совершенно откровенно, зубасто и нагло. — Зачем это всё, я ведь не какая-нибудь Королева. Вполне достаточно будет приветственного книксена и маленького сонета в мою честь. — В-вы меня простите, мисс Абадир, — робко подал голос второй служака, доселе никак не проявивший себя на поприще беседы с девушкой. — Но я воспитан в приличной католической семье, и у нас всякие «книстены» считают каббалой и мужеложеством… — Книксен — разновидность поклона, — серьёзно, насколько это позволяла терзающая уста улыбка, объяснила Марселин. — А сонет — стих. До конца вашей смены далеко? — Нет, мисс Абадир, мы только-только заступили на пост. — Вот и отлично, — Марси гордо прошествовала мимо мужчин, прикрыв новоявленный вырез сложенными на животе руками. — Значит, у вас ещё есть время. Покопаетесь в Интернете, изучите вопрос, быть может, даже порепетировать успеете. Работаем, чуваки, работаем!       После столь блистательной миниатюры позорно отступать на рекогносцинировку и последующую за ней примерку недостающих элементов гардероба было бы попросту стыдно. Так и так у неё есть минимум пять минут на то, чтобы проветриться от гомерических спазмов на лице. Всё так изменилось, стоило лишь им снова коснуться друг друга, пусть и сквозь подрагивающий абажур электронных матриц. Марселин всеми силами сдерживалась от того, чтобы не пуститься вприпрыжку навстречу крутящимся дверям, вон из узилища нескончаемого атриума, плоти от плоти неоклассицизма, прочь с мутных взоров надушенных свинцовым парфюмом бра, подальше от сальных ухаживаний тучных ламбрекенов и колких языков декоративных панелей.       Помимо двух уже знакомых ей товарищей, явно не обезображенных интеллектом, по вестибюлю неспешно прохаживалось по меньшей мере пять охранников, ещё один сидел за стойкой ресепшена, удивительно справно для представителя своей профессии работая по клавиатуре сразу десятью пальцами. Патрулирующие зал работники на первый взгляд выглядели расслабленными, но то была лишь умело наведённая иллюзия: тяжёлые надбровные дуги то и дело обращались к мужчине за компьютером, словно ожидая от него условной отмашки или же, на крайний случай, команды «Пли!».       Марселин было абсолютно плевать. Девушка сама не заметила, как оказалась на улице, подле здоровенного детины, козыряющего красной шинелью на золотистой перевязи и жёстким пучком рыжеватых волос над верхней губой. — Доброе утро, мисс Абадир, — спокойно произнёс швейцар, выцеливая серым глазом муху, что бесстрашно роилась прямо перед его лицом. — Если бы мне давали по сигарете за каждый раз, когда я это сегодня слышала… — буркнула Марселин. — Кстати, друг, ты-то мне с этим не подсобишь? И с огоньком заодно?       Порывшись в карманах, усач откопал белёсый короб, маркированный клятвенным заверением в скорейшей смерти, внутри которого явно слышался перестук нескольких квантов чистого удовольствия пополам с элегией поминального звона по праведным бронхиолам, достал оттуда палочку с толчённым табаком, поджёг и передал девушке. Та коротко кивнула в знак благодарности и жадно припала к манящей теплоте оранжевого фильтра. Дымчатая нега мигом проникла в лёгкие, отдаваясь на языке горечью лесного пожара и пыльным клёкотом разомлелых грифонов. — Отцу срочно нужно пересмотреть кадровую политику в отношении служб безопасности, — едко бросила Марселин между глубокими затяжками, ни к кому особо не обращаясь. — О, я догадываюсь, о ком конкретно Вы говорите, — с готовностью, будто он всю ночь только и ждал этой самой минуты, отозвался швейцар, — но это всё детектив-супервайзер Джейк Зитцер виноват, пусть и не напрямую. У него, к слову, новый напарник появился не столь давно, насколько мне известно. Какой-то молодой живчик, не помню, как зовут. Так вот, у одного Зитцера процент по раскрываемости едва ли не выше остального полицейского состава, так что высшие чины из Департамента под лозунгом рекордно низкого уровня преступности и переизбытка рабочих мест сократили под сотню «некомпетентных элементов», — мужчина явно вошёл в пике словесного ража, а Марселин сто раз пожалела, что вообще открыла рот в присутствии столь словоохотливого индивида. — А на них же кредиты висят, стабильно полтора процента в год, так что приходится как-то крутиться, в том числе и в сторону щедрых предложений мистера Абадира. Только не обманываетесь: пусть некоторые из них и не знают о самом факте наличия у нас в стране конституции, но вот отстрелить усики таракану с пятидесяти шагов для них плёвое дело. Других сюда и не берут. — Ясно, — Марселин ловко перебросила бычок во рту, нежно, практически любовно пройдясь острыми клыками по льняному кожуху. — Я сейчас отойду буквально на два шага, звякнуть кое-кому надо.       Швейцар молча качнул головой в знак понимая, благоразумно скрутив в горле логичным образом напрашивающийся вопрос о том, в каком таком интересном месте без одной порванной майки обнажённая девушка хранит телефон. Марси же, с честью приняв благодарность ушных раковин за избавление их хрящевидных застенков от губительной болтологии, ускорила шаг, насколько это позволяли сделать свободно болтающиеся на ступнях шлёпанцы, и завернула в ближайшую подворотню. Больно много этот мужик знает. Ладно отец, у которого свои интересы и, как следствие, контакты в Департаменте, но обычный служка-гарсон?.. Или он только что ссал ей в череп прописными истинами, а Марселин попросту отстала от жизни?       Неважно.       Город только-только начал оправляться от фазы быстрого сна, тревожно ворочаясь под неоново-хлопчатым покрывалом от «Johnson & Johnson», сотканном из грёз, двадцать пятого кадра и односложных речёвок-транспарантов. Редкие машины наотмашь таранили плотное марево раскалённого воздуха синтетическим светом фар. На коже Абадир проступили капельки пота, плавно переходящие в тугие швы липкой солоноватой корки, а небо страдало всё той же непроницаемой серостью монашеской кельи. Если её так парит сейчас, ранним утром, когда она вышла на улицу практически без одежды, то что же за пиздец и Израиль наступит ближе к полудню?!       Господи, жара под сорок градусов, да ещё и без солнца на протяжении без малого двух недель. Какой-то суке в небесной инспекции явно жмут полномочия. И зубы.       Марселин уставилась на изумрудное граффити, в центре которого находился вездесущий никотиновый стебелёк, безжалостно перебитый посередине толстой линией запрещающей идеограммы. Народное творчество словило от девушки сардоническую усмешку, вслед за которой полетел практически сошедший на нет окурок. Сморщенное тельце ударилось о кирпичную кладку, резво отскочило, оставляя за собой пепельных шлейф и дымку безвозвратно потерянных лет.       Царившую среди лабиринта железобетонных изоляторов тишину нарушили отголоски звонкого девичьего щебета. Марселин тут же сорвалась с места, на ходу выдавливая из пазух носа последние остатки клубящегося яда.       Её ярко-розовая, собранная на затылке в затейливый узел шевелюра, смотрелась на удивление органично на фоне алого отлива униформы подбоченившегося швейцара. Боннибель Бубльгам мялась, теребила бляшку коротких джинсовых шортиков, но не отводила взгляда от рослого мужчины, продолжая свою речь. — Видите ли, мистер… эм… — Боннибель прищурилась, став удивительно похожей на новорождённого котёнка, и попыталась прочесть имя собеседника, вышитое у того на груди нитью цвета индиго. — Кейк, — дружелюбно подсказал швейцар. — Да, спасибо, мистер Кейк, — учёная на секундочку замялась, набирая в грудь побольше воздуха, и вновь затараторила, живо и по-детски неуёмно. — Я прекрасно понимаю, что Вы обязаны контролировать поток лиц, входящих в данное здание. Основная проблема в том, что меня уже должны были встретить, но тут, как видите, никого нет, и этот человек не отвечает на мои звонки, так что я бы хотела попросить Вас, не будете ли Вы любезны сообщить, не видели ли Вы… — Да он уже скоро от твоих «выканий» выть начнёт, — рассмеялась Марселин, спешно натягивая на лицо невозмутимое выражение. — И я на пару с ним. От твоих канцеляризмов. — Марселин, ты… — Бонни обернулась на звук самого родного меццо-сопрано, да так и застыла, широко выпучив голубые глаза. — Во что ты одета?! Точнее, ты практически ни во что и не одета! — Фигня, сейчас так весь город ходит, — отмахнулась Абадир, неспешно направившись в сторону входа. Кисти рук, привычно ищущие карманы, лишь скользнули по гладкой коже. — Ты идёшь, Белль? — Эмм, а можно? — Боннибель одарила Кейка неуверенной улыбкой. — Мистер Абадир, наверное, ничего не говорил Вам по поводу меня, так что… — На самом деле говорил, — швейцар пригладил надменно пушащиеся усы. — Признаться, Вы прибыли даже позже, чем мы предполагали. Так что проходите, мисс Бубльгам, — мужчина лениво шаркнул ногой и поправил сползающую за затылок треуголку. — И удачного Вам дня. — Спасибо огромное! — прощебетала девушка, стремглав бросившись вслед за подругой.       Убедившись, что его никто не видит, швейцар смачно харкнул себе под ноги. — Ты веришь во что-нибудь, ГОЛБ? — Нет. — И правильно. Любая вера по сути своей лишь глобальное отделение, помеха перед das sein. — Это очень странная мысль, Хансон. — А о чём бы ты думал перед смертью?