Кто сеет бурю

      Боннибель нагнала Марселин, когда та уже вошла в вестибюль и ждала подругу, уперевшись ягодицами в жаккардовую спинку дивана. Узорчатая казуистика нещадно царапала крутые бёдра, но девушка не обращала на это ровным счётом никакого внимания. — Мар-Мар, это и вправду плохая затея, — горячо зашептала учёная, судорожно заламывая кисти рук. — Тут столько охраны… И, кажется, все смотрят на нас! Ты же слышала мистера Кейка: твой отец знает о нашей затее, знает даже, как я выгляжу. Поехали лучше ко мне, а? Ты пока соберёшься, а я подожду на улице, потом мы как-нибудь проскочим мимо вахты и… Ай!       Марселин шутя ущипнула Бубльгам за подбородок и, воспользовавшись замешательством последней, притянула её к себе, уткнувшись носом в персиковую кожу. — Ерунду не городи, Бонни. Никто на нас не смотрит, а если бы и смотрели, то на меня, благо есть на что. Батя-то не дурак, сразу смекнул, что к чему. Что я не просто так причалила в его самый понтовый актив впервые за хрен знает сколько месяцев, — брюнетка сплела миниатюрные пальчики учёной со своими, раздумывая над тем, насколько сильно будет истерить возлюбленная, если Марси пройдётся языком по её предплечью, оставляя на её дрожащих предубеждениях влажный ореол миллионами шершавых «хочу». Да, именно так, прямо на виду у нескольких профессиональных мордоворотов, транслируя этим тугодумам пикантные картины напрямую в семенные каналы, минуя прочих органических посредников. — Отец, конечно, чисто потому что надо пробил тебя по своим каналам, как только узнал, что мы встречаемся. Но, блин, сколько раз мне нужно расписать тебе в красках, насколько ему насрать на меня и мою жизнь!       Они пересекли залу вдвоём, вот что сказали бы гардемарины-салии на службе у двуликого Януса. Марселин так не считала. Она шла одна, а Боннибель забралась младшей Абадир под кожу, грея девушку изнутри корпускулярно-пряничными волнами с ментоловым периодом полураспада. Каждый шаг к лифту ускорял темп биения сердца ровно на одну зудящую судорогу между ног. Проходя мимо охранников, Марси крепче прижала к себе Бубльгам. На призывно мерцающий светодиод, вызывающий небесную колесницу без гужевой тяги объёмом пять на шесть двусмысленных вздохов, они нажали вместе, сплетя такие разные по гамме пальцы в единую ванильно-ягодную начинку, ради которой ты хоть целый день будешь скрести ложкой по дну пластиковой баклашки. Покоящийся наверху монитор принялся подобострастно отсчитывать пройденные заветным параллелепипедом уровни Рая. — Я вообще ничего не понимаю. Эта шкура на видео с «YouTube» говорит, что для правильного книстена нужно сначала присесть на правую ногу. При этом она стоит лицом ко мне. Так, ё б твою мать, на правую ногу относительно неё или меня?! — донёсся до парочки знакомый голос. — Хера ты разнылся. Тебе хотя б ясно, чё делать надо. А я завис на первом четверостишии, никак не могу подобрать нормальную рифму к «Марселин». «Алладин», «властелин»? Хм, может «вазелин»? — жалобно и басисто вторил ему второй плакальщик. — Мар, — нахмурилась учёная, — это что такое здесь происходит? — Понятия не имею, — невинно хлопнула ресницами Марси. — Двум кентам, верно, скучно на работе, вот и решили заняться творческой самодеятельностью. Кстати, — теперь уже для морщинок на лбу Абадир настала очередь сойтись зубчатыми крыльями в форме Бэт-сигнала, — в вашей корпорации имени зомби-вирусов действует мораторий на весточки? Ты даже не предупредила, что настолько задержишься в последние дни перед отпуском. Двое, на хрен, суток! Я уж думала, что наша затея накрылась таким-то местом, и мы вообще не успеем встретиться здесь перед отъездом. — Мы вообще-то сдаём всю технику перед входом в лабораторию. Но мне и вправду сказали заранее о том, что придётся потрудиться дольше обычного, — виновато потупилась Бонни. — Я… Эм, просто забыла тебе позвонить. Ты, наверное, сильно волновалась из-за этой оказии. Мне очень стыдно.       Вместо ответа Марселин подошла к девушке и, скользнув ноготками по оголённому позвоночнику, что есть мочи вжалась в Бонни, зарылась лицом в мармеладовую рощицу цвета фуксии, растрепав тем самым тщательно уложенную чёлку. — Всё в порядке, крошка, — тепла от её сердца сейчас хватило бы на целые рати сверхновых. — Мне просто так сильно, так сильно тебя не хватало. — Вот теперь на нас точно все смотрят, — обречённо прошептала Бубльгам, запуская в угольные волосы любовницы наэлектризованные успокаивающими порывами морского бриза пальцы. — Мар-Мар, — милая трель прибавила в твёрдости на несколько условных единиц по Моосу*, — лифт уже приехал. Может, отпустишь меня, или мы тут до следующего утра собираемся стоять?..       Марселин бы и рада, вот только один зловредный четырёхкамерный комочек по левую сторону груди слишком справно разобрался с засаленными спицами, загарпунив опадающие лепестки японской сакуры и пригвоздив их к раздвижным панелям додзё прямо в полёте. — Сделал! — сидящий за стойкой ресепшена охранник от переизбытка чувств несильно хватил пудовым кулаком по моноблоку, чем вывел из транса не только Марселин, но и своих товарищей, наблюдающих за сценой нежности с некой примесью умиления на суровых лицах. — По-хорошему, нужно будет ещё раз продиагностировать мэйнфрейм, прочесать репликации БДэшек через SQL. Что касается трансляции, то всё будет окей: поток херанёт в лучшем качестве, в придачу ещё и со звуком.       Грубый окрик вывел Абадир из состояния приторного транса; нехотя отстранившись от Боннибель, Марси быстро и как будто немного извиняющееся кивнула возлюбленной, приглашая ту проследовать за ней под распахнутые полы ониксовых недр.       Бонни нырнула под руку Марселин, как только телескопические пластины сомкнулись у них за спиной. Неожиданно учёная чуточку нагнулась и принялась неистово тереться щекой о грудь брюнетки, словно бы вторя таким ленивым и необязательно-пощипывающим прикосновениям, переменными грозовыми разрядами блуждающими по всему телу. — Ты у меня так из сосков огонь высечешь, — пробухтела Марси, едва ворочая голосовыми связками от блаженства. — Ну если лицо зачесалось… — раздался неразборчивый гул в районе рецепторов, отвечающих за самое чистое, незамутнённое выбросами непокойных двуокисей удовольствие. — Фух! — девушка наконец прекратила сладостную «экзекуцию» и выпрямилась во весь рост, правда, лишь для того, чтобы в следующую секунду навалиться на Марселин всем весом. — А долго же лифт сюда ехал, с последнего этажа, наверное. Там у вас тоже квартиры расположены? — Не-а, — мечтательно протянула Марселин. Близость и эвкалиптовый одеколон кружили голову лучше всамделишного макового дурмана, и девушка уже слабо понимала, о чём вообще идёт речь. — Там серверная.       Непривередливый зеркальный портретист, подвешенный за твидовую шкирку на стене кабины, ежесекундно переписывал девушек на прозрачные строки хладных альбомных страниц, возносил четырехстопным ямбом каждую позу, изгиб и лучик хрустальной неги, выбивающийся из-под длинных ресниц. Марселин стыдливо потупила взгляд: она искренне считала себя красивой, но сейчас, на фоне живого, розоволосого и нежащегося под клетью рёбер Идеала, глаза натурально зудели от несчётных косяков торфяной мошкары. Вон тот жучок с фиолетовыми надкрыльями, это слишком выдающиеся скулы; ползающий по животу насекомыш с перекрученным в несколько слоёв хоботком — плечи, что, опять же, чуть широковаты пропорционально остальному телу; а стрекоза, что распушила извилистые мандибулы прямо перед лицом, вся будто бы состоящая из перетянутых сегментов и хитинового изумруда, — это бледная кожа, которая уже никогда не покроется бронзовым налётом загара… — Мар-Мар, а куда конкретно нам нужно? А то мы с полминуты на первом этаже стоим, — Идеал, даром что была ниже брюнетки на полголовы, легонько клюнула Марселин в шею. — Или ты уже никуда не хочешь? — Я просто задумалась о том, какие страшные вещи буду творить с тобой наверху. И как хорошо, что у отца стоит качественная шумоизоляция, — Марси ткнула в нужную кнопку, свободной рукой ещё крепче перехватив Бонни за талию. Уже второй раз за такой короткий промежуток времени она выпадает в лимбо мечтательной прострации. Может, и вправду перед приездом Белль стоило переспать где-то пятнадцать минут? — Ты только грозишься и грозишься! — от души расхохоталась Бубльгам, поблёскивая двумя озорными сапфирами под обведёнными телесным карандашом бровями. — Так, вижу, что мы едем на четырнадцатый этаж. А какая у твоего папы квартира? — Квартира?! — Марселин зашлась в приступе лающего веселья, растягивая смеятельные мышцы до самого Нью-Джерси.

***

      Пока Боннибель внимательно осматривала первый ярус пентхауса, что-то восхищённо бормоча себе под нос, Марселин отнюдь не теряла времени даром: девушка кинула приказавшую долго жить майку на ветвящиеся лапы вычурных лестничных перил. К лифчику и своим любимым шёлковым трусикам Марси отнеслась куда трепетнее, аккуратно сложив их на спинку первого попавшегося стула. Шлёпанцы же резкими взмахами ног отправились в противоположный конец комнаты по правильной параболической, с минусовым коэффициентом перед переменной, траектории. Избыточные, на манер раннего рококо, витражи межкомнатных перегородок с нескрываемым вожделением уставились на тонкий стан и фигуристые изыски младшей Абадир. — Мар-Мар, а что там такое интересное в чашке налито? Вроде бы кофе, но я его никогда таким наваристым не видела, — послышался любопытствующий голосок со стороны кухни.       Марселин тихонечко хихикнула, ободряюще хлопнула себя по упругим ягодицам и, с хрустом расправив округлые плечи, двинулась вперёд. Огромная кружка в крохотных ручках Бонни походила скорее на тяжеленный нефтяной баррель, а то и вовсе на необъятно-смолянистый хвойный концентрат секвойи. Белль держала керамический сосуд почти у самого лица, упорно пытаясь идентифицировать принадлежность находящейся в нём жидкости по скрупулёзно систематизированным таксонам. Благодаря избавлению от несносного балласта, всенепременно шастающего туда и обратно по узкой ступне, Марселин получила возможность ступать по полу практически бесшумно, чем и не преминула воспользоваться, неслышно зайдя за спину увлечённой «каталогизацией» Бубльгам. Голодная и устрашающая, Абадир опустилась на четвереньки обманчиво мягким войлоком и, примерившись буквально пару секунд, отрывисто куснула Боннибель за икру. — Оооооой!       Протяжный импульс молниеносным блицкригом прошёлся по телу учёной, застал её, коротко взвизгнув, подпрыгнуть и прямо там, в воздухе, аки подброшенный нож-улакс, развернуться на сто восемьдесят градусов. Кофе возмущённо булькнул и, страшась пиратского фальшиона, перевалился через керамический борт своего шлюпа, пролившись прямо на довольное лицо Марселин. — Аааа, жжётся! — воскликнула девушка и, прижав ладони к лицу, принялась кататься по полу, словно пытаясь сбить с себя химический огонь, вызванный зажигательном пуншем белого фосфора. — Блин, Марси, как же так получилось-то?! — панически запричитала Боннибель. — Умоляю, подожди секунду, я сейчас принесу лёд! — практически кинув изрядно опустевшую кружку на деревянный настил, Бубльгам бросилась к холодильнику. — Ха, да стой ты, — рассмеялась Марси, как ни в чём не бывало отталкиваясь от квадратных плиток арктического кафеля. — Кофе холодный, как моё сердце, я просто не люблю его сильно, вот он и действует на меня, как святая вода на вампира. — Марселин Абадир! — быстро утерев паводок проступившей на лбу испарины, Бонни грозно упёрла руки в бока, не сумев, однако, сдержать облегчённой улыбки. — Видимо, Вас давно никто не драл за уши! Или, как минимум, не рассказывал про методологию замера теломераз при определении предела соматических делений клеток по Хейфлику! — Не, меня этой научной байдой не проймёшь, — непринуждённо бросила окончательно поднявшаяся на ноги Абадир, вразвалочку подойдя к напрягшейся в ожидании очередной пакости Бонни. — Я сама могу тебе прочитать сейчас целый трактат о морфологии йоканьгско-саамского языка, да так, что ты белугой на сносях взвоешь. — Бедная-бедная я, — сокрушённо всплеснула руками учёная, пряча лучезарные смешки в беспечных отливах синего маникюра. — Кто-то же должен меня спасти от такой тяжкой доли?       Марселин была уже совсем близко, её победный оскал вовсю разил дорогим куревом, звёздным небом без размалёванных фюзеляжей и упоительной свободой, что принимают по три бесцветные ампулы внутривенно. Для Боннибель сейчас самое время отступить, перегруппироваться и собрать остатки сил и средств для покупки нового секунданта, но девушка не торопилась ретироваться, предпочитая бегству единение броского язычка с резцами немигающего зверя. Оглядываться назад давно нет никакого смысла, и дело вовсе не в ободке кухонной гарнитуры, красноречиво упирающемся в поясницу. Неожиданно (только не для Боннибель), Марси согнулась, сжалась, будто перед прыжком в минеральный источник прямиком из стратосферы, и тут же распрямилась с позиции полуприсидя, легко подхватив девушку на руки. — Я тебя и спасу! — Абадир зашагала в сторону прохода на второй ярус, заботливо придерживая беззаботно болтающую ногами ношу. — Ты мой Рыцарь! — очередной, бесконечный в своей же степени «чмок» в шею за сегодня. — Не, так не пойдёт, — понарошку насупилась Марселин. — Рыцари мылись раза три в жизни. — А ты бы сколько раз хотела мыться? — судя по серьёзной мине Боннибель, для неё сейчас это был вопрос первостатейной научной важности, и даже пределы Хейфлика в сравнении с ним отошли на второй план. — Я бы предпочла, чтобы меня мыла ты, — на голубом глазу сообщила Абадир. — Блин, принцесса, — Марселин укоризненно качнула испуганно изошедшую на фальцет учёную, — ты чем питаешься вообще, воздухом или фотосинтезом**? Весишь как пушинка! — Клевета и обман! — протестующе взбрыкнула Бубльгам. — Ты ещё дистрофичнее. И прекращай мотать меня из стороны в сторону, у меня сердце и так слабое. — Я просто выше тебя на полголовы, — Марселин была подобно огромной тигрице, елозящей брюхом по драной циновке и увлечённо катающей лапой шерстяной клубок расходящейся полемики. — Вот из-за этого такое впечатление и создаётся. — Ха-ха, спешите видеть, гуманитарий пытается разобраться в анатомии, — торжествующе вскинула голову Бонни. — Ну, в твоей анатомии я как-то быстренько разобралась, — не моргнув парировала Марси, заворачивая на финишную прямую к лестнице. — Сказала бы, куда ты можешь деть свой непомерно длинный язык, но дамам такое озвучивать не положено, — Белль только и оставалось, что, надувшись, признать очередное поражение в словесной дуэли. — Тридцать три научные степени, а ты не придумала ничего изобретательнее пятицентового эвфемизма про куни, — голос Марселин был преисполнен искренней жалости к духовно и ментально оскудевшим представителям поколения Y, но в то же время в нём теплились нотки воистину евангелиевского всепрощения к нерадивым отрокам. — Обмельчала нынешняя интеллигенция, ох обмельчала! — остановившись у самого подножия лестницы, Марси вдруг резко крутанулась вокруг своей оси. Не рассчитавшую своих сил Абадир повело в сторону, и, не успей Бонни в последний момент вжать голову в плечи, раскидистые ветви металлических ограждений наделали бы в ней столько дыр, что никакому бюджету ни одной восточноевропейской страны и не снилось. — Раз интеллигенция обмельчала, то её нужно хорошо кормить, холить и лелеять, а не стукать о всякие острые предметы, — полушутливо-полуназидательно произнесла Боннибель, но тотчас осеклась, взглянув на лицо любовницы.       Затаив дыхание, Марселин поставила Бонни на пол и тут же наотмаш хватила себя по лицу освободившейся рукой, оставив на щеке воспалённое клеймо. После первого удара последовал второй, а затем и третий; канонада пощёчин всё глубже вбивала разрывающиеся шрапнели вины в истерзанный и обескровленный дёрн. — Марселин, прекрати это сейчас же! — пронзительно воскликнула Бубльгам. Рука Абадир послушно застыла в миллиметре от раскрасневшейся кожи. — Ты что творишь?! — Я тупая ебланка, Бонни, — еле слышно прошептала Марси, старательно избегая взгляда подруги. — Из-за моих выебонов ты могла половины затылка лишиться.       Вместо тысячи словесных затонов было лишь одно объятие. Боннибель взяла ладони девушки в свои, водя подушечками больших пальцев по холмикам выпирающих костяшек. Руки Марселин, такие морозные и, казалось бы, неприветливые, отдающие таёжным валежником, сухой землёй, закованной в панцирь из мха и волчьим рыком, оттаивают буквально на глазах. Но никто не отменял раны, оставленные пронзающими кортиками ледяных созвездий; до душных позывов тропического муссона всё ещё слишком континентально. Бонни оставалось только переждать эту зиму в иглу, наглухо замурованной бесчисленными «-измами» и «-патиями» своей подруги. Своей тюрьмы. — Я люблю тебя, Мар-Мар, — ухо Абадир обволакивало то самое невесомое упоение, что продают на развес в домах терпимости по унции за вожделеющий прищур. — Люблю тебя всю, в том числе и твои, кхм, выкрутасы. Со мной всё в порядке, всё обошлось. Видишь? Вот так, дорогая, теперь идём наверх. — Услугами «Марселин Аэрлайнс» мы больше не воспользуемся, полагаю? — дежурно ухмыльнулась брюнетка, в глаза которой потихоньку начала возвращаться жизнь. — Ахахах, нет, уж прости меня.       Её нелепые сахарные смешки для Марселин — это чёртов седатив, карамельный феназепам. Он манит в царство Пикассо, шмеля, астенического слона и граната, заставляя забыть всё самое тёмное. И Марси забывает.       Слишком быстро.       Они падают не на, но в зыбучие перины, а западный самум поднимается над закатными барханами, такими томными, опциональными, нерукотворными. Марселин берёт инициативу, отчитывая смежными и снежными касаниями число букв в своём имени на выпирающих рёбрах, и тут же закусывает лакомую ключицу, подминает под резцы тянущийся слой ореховой нуги. Выбивающееся из-под дёсен желание сплетается со студёным двойником по ту грань «возьми меня!».       Я — твоё поветрие. Я легонько трепещу спутавшиеся космы на холке зубра и перегоняю девятый вал по чернильным засечкам подневольного меридиана. Вместо перьевой ручки я мастерски орудую частичками кремния, высекаю на кактусовой капелле «Озимандию» старины Перси. Я задираю рифлёные бока песчаных дюн вкупе с твоим лифчиком. Я, я, я. Я пока не циклон, я всего лишь круглая печать на толстой папке под мышкой осунувшегося синоптика. Сейчас и навсегда неумолимый хамсин метает это бедное «я» с начала времён, с первой линьки Ёрмунганда***… Это всё я… Но где ты? Я не слышу. Молчишь, сомкнулась нерушимым обетом безумного зиккурата?       Тогда скоро жди в гости мои пальцы.       Бубльгам уже отнюдь не тринадцать, и это далеко не первая её ласка. Но она всё равно приоткрыла полые губки, когда язык Марселин обхватил сосок плотной диадемой, нагло украденной у дохристианского бога, разящим штопором сошёлся вверх и вниз, без остановки, без жалости. Дыхание девушки не обжигало, но заполняло ложбинку между грудей густой смесью лаймового флирта и кальянного пара. Пальцы Марселин, повинуясь неведомому аналогу магнитной индукции сами тянулись к джинсовой преграде, опытным кудесником охаживая причину порывистого дыхания учёной. Всего пять-шесть круговых поглаживаний, парочка настойчивых фрикций по запошивочному шву — нет, этот аперитив брюнетке лишь на один зубок. Отточенными движениями Марселин избавила Бонни от наносной лепнины, звёздным перфомансом верной ищейки Ниро Вульфа**** раскрыла пышущее солоноватым прибоем лоно. Абадир тут же рванулась вниз, внезапно презрев прелюдии и Восточные Шёлковые Пути из горьких поцелуев на плоском животе. Захватила ртом сияющую от вожделения бусинку, буквально выуживая из Бонни её дебютный за сегодня стон… И остановилась перед сжимающейся клубком высоковольтных нервов точкой невозврата.       Неожиданно мощный толчок ступнями в плечи собьёт с панталыку кого угодно. По-македонски стрельнув натурально марселиновской ухмылкой, учёная перевернула Абадир на спину, раздвинув той ноги, и буквально вдавила свою вульву в страждущую разрядки плоть любовницы. — Ух, а наша девочка не так проста, — Марселин чудом удалось сохранить первоначально задумываемый порядок слов, когда Боннибель начала движение «ножницами», мучая и себя и любовницу тягостными касаниями клиторов. — Интересно, какой именно биологией вы занимаетесь в лаборатории?.. — Ты… Не поверишь, как… Как можно вдохновиться, наблюдая за… Репродуктивным размножением уток… И гиен, — с каждым словом Боннибель всё более и более наращивала темп, обкатывая тихо млеющую под ней любовницу.       Марси даже не попыталась вставить очередную колкость. Это чувство, точнее, эхо, отражённое от десятка отвесных каньонов и сотни сверкающих в кашле грязно-серой пыли пят Дорожного Бегуна… Задержись эта химера в носоглотке ещё хотя бы самую малость, не выйди из-под сизых вен зеленоватой мокротой, Марселин бы приняла это за пересыщение хохочущим желатином.       Чувство осязалось борделем, самовольно воздвигнутым на руинах Колизея. Это было нечто пронизывающее, перчённое в беспардонной оголённости, что тянет колющей насмешкой, сбивает и вздымает выверенный под рейку дыхательный ритм. Точно случайный набор символов, напоминающий о кончине любимого героя, — а значит и твоей, как серовласого аксакала, что вывел его за руку в этот мир, — синхронно с перевёрнутым форзацем и последней отдушиной свежескошенных сорняков. Засушенный чертополох становится лишь острее, знаешь?       Абадир было тепло, грустно, влажно, холодно, страшно, смешливо… В ней открылось столько новых органов, любопытно водящих мокрыми носами и чутко принюхивающихся к нечто совершенно новому, что для учёта их вельветовых усов не хватило бы бедных числительных. Марселин рывком подтянулась к любимой, с полупросьбы включилась в остервенелую борьбу и начала подмахивать всё яростнее, попыталась упорхнуть ввысь, хлопая подрагивающими веками. Теперь уже невозможно было разобрать, кто являлся ведущим в этом безумном фламенко. — Марс… Пог… Погоди… Не так быстро, — Боннибель буквально протискивала слова мольбы между грузными туловищами утробных стонов. — Ты ещё не… Давай вместе!       Хочешь кончить вместе? Ха, ты читаешь слишком много порнушки, глупая Бонни!       05:30       В 05:30 на черновиках «Depeche Mode» расцвела сирень.       В 05:30 произошла встреча на Эльбе.       В 05:30 хиппи впервые положили маленькую звезду в дуло солдатского карабина.       В 05:30 Боннибель Бубльгам истошно кричит, вбивая бирюзу широко закрытых глаз вглубь сомнамбулического катарсиса.       Взмыленные и уставшие девушки тяжело рухнули на подушки. Они не могли и не хотели видеть булавку микроскопической камеры под потолком, одной из многих, закреплённых по всему жилищу.       Хансон Абадир два раза моргнул, ставя трансляцию на паузу. Изображение пытающихся отдышаться после бурного секса Марселин и Боннибель покорно замерло на внутренней стороне линз. Хансон медленно стянул очки с переносицы и, смакуя каждое движение, откинулся на кожаное сиденье лимузина. — У тебя очень красивые пальцы, ты знаешь? — звучал в голове собственный голос, обращённый в светящиеся лагуны бесконечно грустных глаз.       Бирюзовых.