Она знает как будет лучше для тебя

      — Что-то мне не нравится эта игра.       — Да ладно, будет весело.       — Когда мама так «играет» с нами, мне совсем не весело.       — Просто успокойся и наслаждайся.       Мой брат лежит у меня на коленях и дрожит. То ли от страха то ли от предвкушения. Он сам проиграл, и игру в этот раз выбираю я. Я стягиваю вниз его шорты и трусики, и моему взору предстаёт пушистая попа с белым хвостиком, который дрожит также как и весь остальной братик. Я провожу рукой пару раз по его заднице, просто глажу, медленно, вверх-вниз. Кажется, он начинает расслабляться. Я знаю, что эта «игра» интересна ему в той же мере, что и мне. Ещё с того самого дня, когда наши с братишкой игры (нормальные по меркам остальных) привели к тому, что он разбил вазу. Я погружаюсь в воспоминания.              Наша мама в кухонном фартуке прибежала на звук и увидела нас, растерянно смотрящих то на осколки вазы на полу то на неё саму.       — Азриэль Дримурр!       — М-мама… я не хотел… я случайно.       Мой братик всегда был плаксой, вот и сейчас слёзы начали появляться на его глазах. Бедняжка, мы с ним знаем что сейчас будет. Ториэль, моя мама, а вернее сказать мачеха, начала медленно подходить к своему родному сыну. Азриэль, уже понимая, что он не отвертится, начал хныкать, закрывая глаза руками и растирая слёзы. Ториэль вытащила из своего фартука щётку для волос с фирменным дримурровским символом. Неужели наша мама всегда готова выпороть собственных детей настолько, что не расстаётся с этой щёткой? До этого мама никогда меня не била, хотя она не исключала эту возможность и несколько раз предупреждала меня о тех или иных действиях. Мне почему-то показалось, что пронесёт и в тот раз.       — Ма, это моя вина, — сорвались слова с моих губ.       Мне не очень хотелось их произносить, но поступить по-другому было нельзя. Мне слишком жаль было Азриэля. Мне уже доводилось смотреть как мама его шлёпает, и братишка меня уже не стеснялся. Иногда был виноват он сам, иногда он брал мою вину на себя, но каждая порка заканчивалась его слезами. За щётку мама бралась только однажды, когда мы выбили оконное уличное стекло мячом. Она очень пушистая, тёплая и нежная, но очень строгая. Я не забуду доброты Дримурров, что приютили меня, совершенно чужого человека, у себя дома. И даже не просто чужого, но представителя людей, существ, загнавших весь народ монстров под землю. Но в тот момент, мне захотелось очутиться где-то далеко от дома       — Чара Дримурр,.. ты отдаёшь себе отчёт в своих словах?       — Д-да,.. пожалуйста, не надо бить Азриэля       Ториэль погладила щётку о свою лапу, потом села на стул, находившийся в зале, где мы играли.       — Чара, дитя моё, подойди ко мне, — она сказала это нежно, но в моей голове уже проявлялись образы того, что сейчас случится.       — З-зачем?.. — я спрашиваю, чтобы оттянуть неизбежное, мне уже известно что сейчас будет.       — Чара, подойди пожалуйста ко мне, — Ториэль явно была настроена серьёзно, она сказала это глядя мне в глаза, и эти глаза были не очень добрыми в тот момент.       Решимость наполнила моё тело. Решимость не сдаваться! Я разворачиваюсь и пытаюсь бежать из комнаты, но моё тело быстро стреноживают волшебные цепи, одно из заклинаний моей мачехи.       — Нет, ты мне не мама, — пищу я, вертя головой, пока цепи тащат меня к неизбежной судьбе, — ты не имеешь права!       — Ты моё дитя, и я обязана о тебе заботиться. Иногда забота означает наказание. Это для твоего же блага, дитя моё. Поверь, мне больнее чем тебе.       — Да, но в разных местах! — успеваю вскрикнуть я, перед тем как Ториэль снимает с меня шорты и трусики, пока я почти не могу шевельнуться, мои руки затянуты цепями. Я даже не вижу её саму, она за моей спиной, а мне сложно повернуться.       Ториэль поднимает меня над полом и перегибает через свои колени. Я замечаю как зачарованно за всем этим смотрит Азриэль. Ещё бы, в первый раз на его глазах шлёпают кого-то кроме него. Не давая мне морально приготовится, щётка падает на мою голую попу. Ай! Я вскрикиваю. Это была моя первая порка в доме Дримурров. В тот день в мою голову пришло осознание как чувствовал себя Азриэль, и почему он хотел шалить намного реже чем я. Ну как в голову? Осознание было вбито через мой зад. Удар за ударом щётка обрушивалась на мои незащищенные ягодицы, а моё скрученное цепями тело не давало мне никакой надежды даже закрыться. Шлепок за шлепком за шлепком. Мои крики после каждого удара не останавливались. Каждый раз было больнее чем в предыдущий, ведь щётка шлёпала по уже красным следам на моей попе. Очень скоро слёзы полились по моим щекам. Ториэль всегда старалась, чтобы порка заканчивалась слезами. Она говорила, что это помогает запомнить. Да мне и без помощи было легко всё запомнить!       — Мама, больно! Извини! Мы будем осторожнее! Мама! Мамочка.       ХЛОП! ХЛОП! ХЛОП! Я пищу! Ториэль, не обращая на мои всхлипы и визги внимания, продолжает отвешивать хлопки моей бедной попе некогда молочного цвета. Я срываюсь и верещу, пытаясь крутиться на коленях у Ториэль. Сквозь слёзы я вижу лицо Азриэля, он покраснел и приоткрыл рот, смотря на мою порку. Ему, что, доставляет удовольствие эта экзекуция? Мне вообще-то больно. Наши взгляды с ним встретились. Вид моего зарёванного лица заставил его очнуться, он подбежал к матери и попытался остановить её руку:       — Мама, прекрати, у Чары уже вся попа красная. Не надо больше! Ты же в первый раз Чару шлёпаешь. Не надо больше.       Моя порка резко прекратилась, а цепи исчезли. Сползя с широких колен своей мачехи, я, сидя на коленках, начинаю тереть попу одной рукой и смывать слёзы другой рукой. Заплаканные глаза не дают мне разглядеть что происходит дальше, но я это слышу даже сквозь свои всхлипы. Я слышу властные слова нашей козо-мамочки: «Теперь твоя очередь. Не могу же я только Чару наказать». Азриэль не роняет ни звука. Я слышу звон пряжки на его ремне и шелест его брюк. Мой любимый братик решил зря не сопротивляться и покорно снял с себя одежду, посчитав, что чем раньше он сам заберётся на колени к своей маме, тем быстрее оттуда слезет. Я слышу глухие удары шерсть о шерсть — Ториэль решила отшлепать сына своей лапой, без расчёски. Уже хорошо, иначе бы страдания моей попы пропали зря.       Мне всё ещё больно, и я пытаюсь растереть свои ягодицы, время для меня движется нелинейно. Я не знаю, сколько прошло перед тем как Азриэль начал плакать. Зная его, он мог начать делать это сразу же. Он не визжал, а тихо всхлипывал. Я успеваю стереть слёзы с лица как раз к тому моменту, когда Ториэль отвешивает ему последний шлепок и спускает сына на пол. Азриэль безвольно провисел на ногах своей мамы всё это время, не пытаясь закрыться или сопротивляться, только кусая свой палец, чтобы не кричать слишком громко.       Натянув нашу одежду, мы идём в ванную комнату, чтобы помыть наши лица. Я смотрю в зеркало и вижу там своё лицо, каштановые волосы и красные от пережитого щеки, только моей обыкновенной улыбки не хватает. Это я, Чара Дримурр. Я быстро ополаскиваю лицо, чувствуя как прохладная вода охлаждает лицо, горящее от прилившей крови. Потом к умывальнику подходит мой брат. Я ополаскиваю свои руки и начинаю стирать слёзы с лица Азриэля. Он старается не смотреть на меня даже через зеркало, его взгляд опущен. Я пытаюсь помыть лицо Азриэля полностью, потому что его слёзы имеют свойство задерживаться в его шерсти. Мой маленький братик, такой милый, когда заплаканный. Но когда у него шерсть грязная от его слёз, мне становится жаль братишку. Я почти заканчиваю промывать его лицо, и он благодарно смотрит на меня своими большими доверчивыми глазами, пока я пальцами прохожусь по шёрстке на его лице. Мой любимый младший брат, который у меня вместо меховой игрушки. Я не могу сдержать порыв нежности и обнимаю его, прижимая его к себе и гладя по голове.       — Спасибо тебе, что помог, — искренне нежно произношу я.       — Это тебе спасибо, Чара. Иначе я бы пару дней сесть не смог.       В ту ночь мы спали в одной комнате. Мы рассматривали наши задницы в зеркало, на моей были тёмно-синие следы. Ториэль постаралась, чтобы первая порка запомнилась мне навсегда. Азриэль натёр мне попу какой-то секретной мазью, снимающей боль, которую он выпросил у какой-то учёной из большой лаборатории. Об этой мази наши мама и папа не знали. Азриэль попросил её специально для себя. Та учёная долго не соглашалась, однако однажды Азриэль показал ей свою тёмно-красную задницу, последствие наших с ним шалостей, и мазь была выдана. Мой братик хранил её только для особых случаев и сейчас решил потратить немного на меня. Если бы не мой братик, то возможно до самого утра из моей комнаты слышны были бы мои всхлипы, от боли, обиды и пережитого стыда первой порки. Обнимая меня до утра, Азриэль и этому не дал случиться.       А что было на следующее утро мне вспоминать сейчас не хочется.              Разбитую вазу мама, кстати, склеила с помощью магии в тот же день, от чего было втройне обидно за пережитое. Вспомнив тот день, я вновь смотрю на белую шерстяную попу с выпуклыми ягодицами, устроившуюся на моих коленях, и милый белый дрожащий хвостик, за который раньше хотелось дернуть, чтобы заставить братика взвизгнуть. Однажды за дерганье хвоста моего брата мама набила мне линейкой по ладоням, с тех пор я за этот хвост дёргать не хочу. Больно!       С момента разбитой вазы моя попа ещё не раз была порота. Как и задница моего братика. В основном это были наши посиделки после 9 вечера и воровство шоколада из тактических запасов холодильника. Ториэль, наша любимая мама, считала, что хороший способ заставить засидевшихся детей спать это выдать им хорошую дозу шлепков и разогнать по постелям, чтобы уставшие дети, тихо всхлипывая, наконец мирно засыпали, чувствуя тепло чуть пониже спины. Нашим воспитанием занималась мама, а папа, в основном, занимался делами государства. Лишь иногда (это бывало крайне редко) он спрашивал у своей жены, почему его дети опять стоят носами в углы со спущенными трусами и напоротыми задницами. В один из таких дней Ториэль ответила, что их с Асгором дети подрались. Видимо, наш отец не хотел, чтобы члены королевской семьи ссорились друг с другом, поэтому решил заняться нами сам. Он подозвал нас к себе, но когда мы с Азриэлем увидели в его огромных накаченных руках широкий ремень, мы потеряли дар речи, а кровь мгновенно застыла в наших жилах. Мы с братом посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, побежали к отцу, обняв его, заплакав (тут нам притворяться не пришлось, было так страшно, что мои руки заледенели) и пообещав что мы больше никогда-никогда не будем ссориться. Асгор мягкосердечнее своей жены и простил нас тогда.       Особенно стыдно и обидно было от того, что вроде бы весь магический мир знал о способах воспитания в нашей семье. Нам с Азриэлем казалось, что даже королевская стража шепчется за нашими спинами о том как нас надо пороть, а наши одноклассники в школе (да, в школу мы ходим, никакого домашнего обучения, «мы должны быть ближе к народу») иногда в шутку спрашивали нас не больно ли нам сидеть на стульях. Эти вопросы особенно вгоняли нас в краску, если были заданы в правильный день. Некоторым нашим одноклассникам-двоечникам учителя говорили, что им бы не помешала хорошая порка, «потому что некоторым из вас она помогает», после чего косились на нас, а часть наших одноклассников хихикала, пока мы втягивали головы в плечи с желанием провалиться сквозь землю.              И всё же, во мне брызжет уверенность, что Азриэлю нравится порка. Он никогда не упускал возможности посмотреть как меня шлёпают, хотя сам на меня никогда не доносил. Я поглаживаю расслабившийся шерстяной зад, резко отнимаю ладонь и шлепаю что есть мочи, мой брат выгибается и вскрикивает от неожиданности. Это первый раз, когда шлёпать будем мы с братиком. Я шлёпаю ещё раз, в этот раз Азриэль не отвечает. Я шлёпаю ещё и ещё. Все эмоции, что я могу вырвать из него, это его лапы, которыми он сжал простынь и иногда тихие мычания. Я шлепаю его три минуты подряд, моя ладонь такая же красная как попа Азриэля. С моей стороны было глупо думать, что я смогу заставить его верещать и просить остановиться. Я прекращаю порку, Азриэль молча поднимается с моих колен, прикрывая себя спереди. Повернувшись ко мне спиной, он натягивает шорты на свою мягкую красную попу.       Мы смотрим друг на друга, кажется, что мы оба красные и нам сложно дышать. Мои щёки горят также сильно как моя ладонь, которая только что впечатывалась в задницу Азриэля. Мы меняемся местами. Я ложусь к нему на колени и кладу прохладную подушку под горящее лицо. Братик расстёгивает мои шорты и спускает их прочь с моими трусами. Мои ягодицы напрягаются. Само собой Азриэль уже видел меня со всех сторон много раз, но никогда моя попа не была мишенью для его ладони. Я дышу, пытаясь успокоиться. Азриэль, стесняясь, дотрагивается пальцем до моих ягодиц. Я напрягаюсь, но сразу же расслабляюсь. «Она не фарфоровая. Ты можешь шлепать сколько пожелаешь», — говорю я через подушку, сгорая от смущения. Азриэль кладет свою шерстяную ладонь на моё полупопие и начинает просто медленно поглаживать. Через некоторое время я млею от этих гипнотических действий и вхожу в транс.              На следующее утро после моей первой порки Ториэль позвала нас на кухню. Может быть хочет угостить нас шоколадом? Перед тем как выйти из комнаты, я смотрюсь в зеркало, потирая выпоротую накануне попу. Даже после предыдущего вечера это всё ещё я, Чара Дримурр.       Когда мы с братом пришли на кухню, Ториэль, сидящая на стуле с ногой на ногу и лапами на груди, приказала нам спустить трусы и показать результаты вчерашнего воспитания. Я успеваю переглянуться с Азриэлем, он погрустнел, но, решив не спорить, развернулся и начал расстёгивать брюки.       — Чара?       Я смотрю на действия Азриэля и, преодолевая смущение, также поворачиваюсь спиной к Ториэль и начинаю снимать нижнюю часть одежды. Лучше так чем опять получить по попе.       — Джемпер выше.       Я поднимаю джемпер и заливаюсь краской. Я уже не ребёнок, чтобы мою голую попу так бесцеремонно разглядывали и решали что со мной делать! Та разбитая ваза, между прочим, уже стоит целёхонькая около мамы. Видимо, она склеила её своей магией.       — Хорошо, я вижу, что вы получили по заслугам. Можете натянуть обратно трусики. Но вчерашнее наказание было за вазу, а сейчас вы получите за враньё.       — Что, какое враньё? — говорю я, ком начинает подкатывать к горлу.       — Вчерашнюю вазу разбил Азриэль, и я позволила тебе взять на себя его вину. Это похвально, что ты вступаешься за своего брата, но лгать своей матери это плохо. Повернитесь.       Я натягиваю джемпер, чтобы прикрыться снизу и поворачиваюсь, в руках Ториэль находятся бутылочка касторового масла и столовая ложка. Касторка! Гадость!       — Я хотела намыть вам рот с мылом, но вдруг подумала о более полезных вещах.       — Нет, я не буду это пить!       Я срываюсь с места и пытаюсь убежать в зал с не надетыми шортами и трусами, но магические цепи мамы вновь скручивают меня и возвращают на место. Также мама связывает и своего сына, который, судя по лицу, тоже не особо полон решимости пить касторку.       — Я так и думала, что вы это скажете.       Судя по всему, она решила всё за нас. Ториэль подошла к своему сыну, налила первую ложку касторки, и протянула к нему, Азриэль зажмурился и попытался отвернуться насколько мог в магических путах. Магия Ториэль выпрямляет положение головы моего братика и открывает ему рот. Азриэль пытается отдалиться от ложки, но она попадает к нему в рот, Ториэль запрокидывает ложку и вязкая жидкость заливается к нему в горло. Азриэль кривится от мерзкой жидкости. Чтобы он ничего не выплюнул, Ториэль магией закрывает ему рот и наклоняет назад его голову, таким образом, что Азриэль смотрит в потолок, а вся вязкая жидкость попадает к нему в желудок, пока он что-то мычит.       — Ну и гадость, бее.       — Ещё три ложки, Азриэль.       — Что? Нет, не надо больше, я, мммм… — вторая ложка оказалась у него во рту, не дав ему договорить.       — Я знаю что будет лучше для вас.       Точно также запрокидывается голова. Третью и четвёртую ложку касторки мама точно также насильно вливает в горло моему протестующему братику, который безуспешно пытается вырваться из крепких магических пут.       — Вот, умничка. Выпил всю свою порцию касторки. Чара, теперь твоя очередь.       Мои глаза расширились, я также пытаюсь вырваться из чар, мама подходит ко мне с набранной ложкой. Фу, не буду я это пить! Однако моего мнения мама не спрашивала, мой рот открылся от её магии, ложка попадает ко мне в рот. Густая отвратительная субстанция со вкусом какой-то травы и пенопласта, которая остаётся на всём горле.Мама закрыла мне рот и подняла мою голову, оставляя ложку внутри, густая касторка против моей воли потекла с ложки внутрь по моему горлу, оставляя за собой гадкий склизский след. От первого же прикосновения мерзкого масла к моему горлу, я вздрагиваю и выгибаюсь от ужасного вкуса. Мой желудок выдаёт свою реакцию и меня почти рвёт, наверное, это защитная реакция организма на всякие мерзости, которыми родители кормят своих детей. От этого вкуса из моих глаз брызнули слёзы. Ториэль вытаскивает ложку, сквозь мои сжатые магией губы, заставляя меня слизать всё, от чего было ещё более обидно. Перед тем самым моментом когда мой желудок чуть не вывернулся наизнанку, рука мамы засветилась и спазмы в моём животе прошли.       — Мам, не надо больше. Меня сейчас выр… мммм!...       Таким же образом она залила мне в горло остальные 3 ложки, одну за одной. Мама знает, что я всегда пытаюсь быть умнее других и избегать наказаний, поэтому после последней ложки она оставила меня с задернутой головой подольше, чтобы каждая последняя капля этой мерзкой жижи попала в мой желудок, не оставляя мне шанса выплюнуть эту слизь.       После этих мучений она освободила нас из цепей, щелкнув пальцами и погладила нас по головам. Потом она послала нас делать домашнее задание. К счастью, было воскресение, нам не нужно было сегодня в школу. Возможно, это одна из причин почему мама воспользовалась этим специфичным наказанием. Но выходной всё равно был испорчен (из-за какой-то вазы, на которой и следа от трещины нет), ведь теперь, сидя за нашими учебниками и тетрадями, нам оставалось только понуро ждать второго гадкого свойства касторового масла — без сомнения все знают о чём я говорю. Пару раз мой живот скручивало от боли, горло снизу опять наполнялось вкусом касторки и хотелось вывернуть себе желудок от мерзкого чувства. Если бы не заклинание мачехи, то желудок вывернулся бы сам. Судя по тому как ёрзал Азриэль, он чувствовал себя не лучше. Нам оставалось лишь смириться и ждать. Касторку нельзя было остановить, её действия невозможно было избежать, мы могли есть что угодно или полоскать наши рты, но как только касторовое масло доберётся до нашего кишечника, мы полностью потеряем контроль над ним. После того как ты её принял, пути назад больше нет.       Через пару часов наши с Азриэлем животики прихватило, и мы, словно маленькие дети, поджимая наши попы руками, помчались в туалеты, не в силах сопротивляться резкому позыву от касторки. Воспитательный эффект был невероятный, мама показала нам, что мы и правда только дети, которые по её желанию побегут в туалет или будут выпороты.              — Чара?       Просыпаясь от транса воспоминаний, я понимаю, что всё ещё лежу с голой попой на коленях своего брата. Мысль о том, что он заставит меня зареветь, а потом поставит в угол, наполняет меня решимостью. Я прошу его начать. Братик выжидает пару секунд, а потом резко шлепает меня. Шлёп! Ай! Шлёп! Ой! Откуда мне было знать, что у плаксивого маленького братика такая тяжелая рука?! Шлёп! Ай! Что-то я уже не думаю, что эта игра такая весёлая, а ведь он будет шлёпать меня пока не устанет. Шлёп! Ой-ёй-ёй-ёй-ёй! Быть Дримурром не так уж и плохо!