D. I. A. S. T. P.

***

В этом мире все предельно просто, но в то же время все очень сложно. Здесь тоже есть такие понятия как любовь и ненависть, которые в общем то не сильно друг от друга отличаются; есть добро и зло границу между которыми провели белым карандашом. Есть игры судьбы, где она распоряжается чужими жизнями как хочет, и ты не можешь ей и слова сказать в ответ. Чимин с детства был немного… особенным. Родился и рос вполне нормальным мальчиком, темно-каштановые волосы, карие глаза — все как у всех, он ничем не отличается. Не отличался, до того как пошел в школу. Изменения же начинают происходить незаметно, только когда они набрали большие обороты ты начинаешь открывать глаза и видеть все не через заляпанные очки. Сначала волосы начинают белеть, и родители устраивают скандалы, потому что как мог без их разрешения и позволения отправится в салон, чтобы их испортить. И сколько бы объяснений, криков и споров не было — они не поверят, что такого даже в мыслях у семилетнего мальчишки не было. А когда к волосам добавляются и глаза, начиная светлеть за компанию, вот здесь начинается беготня по врачам, в надежде узнать что происходит и по возможности остановить это. Врач, дядька с черными волосами, которые прибавляют еще несколько лет к его немаленькому возрасту, и каштановыми усами, тогда долго рассматривал Чимина, чесал свой подбородок, и задумчиво вздыхал. Мальчику было не по себе от всего этого, а страх, что это может быть какое-то смертельное заболевание медленно закрадывался в сердце, с каждым задумчивым вздохом и нахмуренными бровями. В тот день ему выписали направлений на весь Сеул, примерно столько же рецептов на медикаменты и отправили лечиться. С того самого дня в жизни Чимина начинается кошмар, а сам мальчик перестает носить звание «нормальный» и «здоровый». Психика пошатывается, когда ты постоянно слышишь упреки в свою сторону, какие-то смешки. Ведь родители не виноваты, что у них такой «неправильный» сын, не виноваты что он отличается, здесь они жертвы, а не мальчик, это им не повезло. Постоянные задирания в школе, недовольные взгляды дома — нет такого места, где ты можешь побыть в тишине, где тебя никто не толкнет со спины и не выплюнет «испорченный». Он испорченный, всегда им будет.

***

Чонгук сидел на последней парте в аудитории грифелем выводя черные линии на бумаге. Мысли витают далеко от этого места, и только лист и карандаш в руке связывают его с этим миром, своеобразный якорь, с помощью которого он еще держится здесь, не позволяя себя забрать. Черные волосы спадают на лоб, закрывая глаза — подальше от посторонних и лишних вопросов, ведь те кто отличаются являются изгоями общества. Если задумываться о вселенной, то она многогранна, неизведанна, таинственна. Тянет, завлекает своими секретами, но она одинока. Все эти сказки она придумала лишь для того, чтобы перестать быть одной, почувствовать рядом кого-то родного, возможно, любимого, чтобы он закрыл ее собой от одиночества. А пока его нет, она играет. Очень жестоко играет. Она играла тогда, когда самый родной человек мальчишки умер, оставив в сердце место, которое он занимал. Там на этом месте дыра сквозная, которая со временем должна была затягиваться, или ее должен был занимать кто-то другой. Проблема в том, что занял. Прорвался внутрь, заполнил ее, больше нет огромного отверстия, не так сильно болит и пульсирует, дышать можно. Больше нет ночных криков от кошмаров и непереносимой боли, больше нет постоянных таблеток с успокоительным, которые распиханы по каждому карману и складке в одежде. Нет психологов, дяденек и тетенек, которые пытаются помочь, задавая одни и те же бесполезные вопросы, хотя возможно, они делают вид, что хотят помочь. Нет той силы, нет давления, кости больше не крошатся внутри, органы не перемалывает, а в горле постоянный ком не стоит, потому что плакать нельзя, ты мужчина. Но хочется и очень громко. Хочется выть, потому что она и этого человека забирает… В этот раз дыру уже не затянуть, она лишь покрывается полупрозрачной пленкой, чтобы при малейшем движении кровь оттуда не хлестала. Начинается все заново, все то, что пройдено, все то что забыто, а она заставляет почувствовать тебя это вновь. Звонок звенит и студенты подрываются со своих мест быстро засовывая учебники в сумки, чтобы на всех порах мчаться в столовую, успеть хоть что-то в рот положить, пока все не расхватали. Чонгук отрывается от своего занятия только после того, как все покинули аудиторию.Светлые глаза оглядывают помещение, а сам юноша медленно встает и складывает блокнот в рюкзак, закидывая его на плечо. — Ты где шлялся? — красноволосый юноша сидит за покосившимся столом в столовой и недовольно смотрит на блондина, который опять опоздал. — Ты должен был быть здесь еще пять минут назад. - Все что я тебе должен, так это погладить твое лицо своим кулаком, — в ответ огрызается Чимин и садиться напротив, кидая рюкзак куда-то под ноги. Рука зачесывает светлые волосы назад, открывая лоб, а сам он закрывает глаза. потому что заебало. Заебал препод, который нагрузил научной работой, заебала тетка из библиотеки, которая не хотела давать нужную литературу, видите ли «это слишком сложная книга, ее никто не читает, она лежит очень далеко, мне лень ее искать и вообще иди отсюда, двоечник». Заебал друг, который вроде бы и не друг. Нет, у Чимина нет друзей, он не знает что такое дружба, любовь, поддержка, взаимопонимание, в голове не заложено, таких понятий нет. Они просто учатся на одном потоке, они просто сидят за одним столом в грязной и ужасно шумной столовой, они просто иногда разговаривают. Оба понимают, что это не дружба и ей быть не может, но в сердце одного все еще теплиться надежда на то, что когда-нибудь он вытащит его из этой ямы, что сам туда залезет, сам все это почувствует на своей шкуре, но он страдать не должен, не заслужил такого. С этой мыслью просыпается, с этой мыслью идет сюда и терпит эти слова, которые иногда по черепной коробке с такой силой бьют, что хочется плюнуть в лицо и сказать «сам разбирай свое дерьмо», а не получается, слова не слетают с языка, просто не выговариваются. Хосок наблюдает за парнем напротив, сложив руки на груди и… искренне не понимает, причем давно. — Ты решил не носить линзы? — поднимает бровь Чон, начиная вертеть ручку в руке. — Решил. Голову не поднимает, от телефона вообще не отрывается, потому что похуй. — Он здесь. Два слова. Каких-то два слова, а внутри все вскипает, начинает бурлить. Светлая голова поднимается и поворачивается на сто восемьдесят градусов, встречаясь с глазами, цвет которых запомнился на долгие годы, цвет которых в сердце невольно остался, цвет который зацепил, цвет который Чимин ненавидел бы все своей душой, если бы от нее хоть что-то осталось. Наверное здесь как во всех влюбленных историях должна быть сцена объятьях, поцелуев, глупых слов на ухо. Но это не любовная история, и никогда не была. Это жизнь, в которой нет такого понятия как любовь, в ней вообще ничего хорошего нет. Поэтому Чимин смотрит в яркий изумруд, произнося одними губами, после чего на том конце в глазах ярость плещется ярким огнем. Мальчишка усмехается и поворачивается обратно к другу однокурснику. — Хоть на Аляске, — отвечает Чимин, — он мне противен. — От чего же? — Слишком жалок.

***

Чимин неторопливо плетется в сторону остановки, пытаясь не упасть, из-за того, что перед глазами только названия литературы и ни сантиметра дороги. В сотый раз проклинает препода по психологии и перехватывает одной рукой книги, чтобы поправить лямку рюкзака. Погода сегодня совершенно не соответствовала его настроению — на улице светило солнце, не давая надежду хотя бы на тучку, одну единственную тучку, совсем маленькую, для одного такого же маленького Пак Чимина. «Ты такой же как все, такой же» — он это говорит себе каждый день перед зеркалом в ванной. Выговаривает каждую букву по отдельности, пытаясь внушить это не только своей голове, но и, возможно, окружающим. Только ни себя, ни окружающих он заставить в это поверить не в силах — слишком тяжело, неподъемно. Доказать каждому человеку на земном шаре, что цвет глаз и волос не влияют на душу человека? Конечно, проще простого, иди да делай. Он и делает, только не все это, а научную работу по психологии, это больше получается. Чимин внезапно дергается, выкладывая все книги на асфальт, когда его за талию чужие руки обнимают и тянут в сторону. — Тебя трудно поймать, мышка, — слышит голос сверху, который до костей пробирает. Руки все еще на талии и поглаживают поясницу, сильнее к широкой груди прижимая, заставляя ладошками упираться в мускулы и давить на грудную клетку. — Быстро бегаешь. Горячее дыхание обжигает шею, а мальчишка слегка дрожит, вызывая легкую усмешку на тонких губах. — Я тебе не мышка, — резко отвечает Чимин, все же отстраняясь, и бьет по скуле. Мужчина отшатывается, прижимая ладонь к месту удара и широко улыбается, видя в голубых глазах ярость, которая плещется морскими волнами. Все же отходит назад, когда видит как дернулся парень при маленьком шаге в его направлении, руки в карманы засовывая. Чимин оглядывает незваного гостя, подмечая, что Намджун идеален, как всегда. Черные волосы уложены пробором, открывая лоб и темные глаза. Белый свитшот и черные джинсы, которые настолько облегают стройные ноги, что каждый мускул видно. — Что тебе опять надо? — рычит Чимин, одергивая рукава черной толстовки и начиная собирать упавшую литературу. — Ты знаешь мой ответ, — чуть ли не мурлычет Ким, поправляя выбившуюся прядь. — Тогда ты знаешь мой, мы друг друга поняли, катись к черту, — блондин поднимает последнюю книгу, закидывая ее на вершину стопки и пытается обойти наглого собеседника, когда тот преграждает ему путь и смотрит в упор. — Ты. мне. нужен. — по словам проговаривает Намджун. — Ты. мне. омерзителен. иди. проси. кого-нибудь. другого. тебе. дать. — передразнивает его Чимин, в очередной раз пытаясь обойти. Но Намджун не просто так имеет такую репутацию, не просто так его боятся, иногда до дрожи в коленках. Ему поведение и ответ мальчишки совсем не нравится, он вообще не привык получать ответ «нет», потому что ему невозможно сказать «нет». Мужчина резко хватает его за руку, пережимая запястье, и дергает на себя, с яростью в глазах на него смотрит. — Когда-нибудь тебе надоест бегать и ты на коленях ко мне приползешь. Не испытывай мое терпение, оно у меня в большом запасе, но кончаться свойство имеет, так что соображай быстрее, — говорит Намджун, за растерянностью в голубых глазах наблюдая, самому себе мысленно галочку ставит. Медленно Чимина отпускает, собирает книги, вновь разбросанные по асфальту и вручает ему. У мальчишки в голове мыслительные процессы со скоростью света протекают, рисуя картинки от убийства Кима до согласия, что влечет за собой уже его смерть. Но умирать еще рано. Рано. Намджун уходит, напомнив что времени у Чимина не так много то и осталось. А тот и так все знает, только подчиняться не будет и на его поводу идти по своей воли не станет. Чимин шумно выдыхает и начинает оглядываться в поисках найти решение того, как ему добраться домой, потому что автобус его только что ушел, а ждать следующего нет желания никакого. Только сердце замирает, когда он на знакомые глаза натыкается, что смотрят прямо на него. Только дыхание спирает, когда человек ближе начинает подходить, так же взгляд не уводя. Только ноги подкашиваются и ярость внутри клокотать начинает, потому что не должно быть так, потому что это не по плану. Он не должен здесь стоять и на него смотреть, он не должен вообще в это время здесь быть, он не должен рядом находится. — Назови мое имя. Теперь три слова. Каких-то три слова, а внутри опять все вскипает, потому что как он смеет такое просить, как он смеет к нему обращаться, с ним разговаривать, он никто. Нет у него имени, не будет. — Имя — это олицетворение личности, а ты не личность, — цедит Чимин, удерживая себя от того, чтобы проехать пару раз кулаком по его наглой роже, по его самолюбию. Хочет словами задеть, уничтожить, чтобы наконец таки понял свое место, только на лице собеседника ни один мускул не дрогнул. Чимин опять проигрывает в этой схватке, уже в который раз пытается быть первым, но он хитрее, он как будто умнее, ему как будто больнее. — Тринадцать — один, Пак Чимин, я веду. И очень хочется по наглой роже съездить, но не может, потому что он здесь раз за разом проигрывает.

***

Чувства и эмоции должны быть сокрыты от остального мира. Никто не должен знать что творится у тебя внутри, это просто им не нужно. Со своими демонами сам борись, сам от их лап раны заживляй, сам, все сам. Так Чимин думает почти всю свою сознательную жизнь, не оставляет своего решения даже тогда, когда затеял всю эту игру, где условия очень даже простые — кто первый сломается. И он пока ломаться не намерен. Поэтому с красными глазами, не от слез, он уже забыл что такое слезы и такое действие как плакать, скорее от недосыпа, стоит у раковины в ванной и смотрит на глаза и лицо что ненавидит больше всего на всем свете. Он его обманывает, обманывает, что ненависть к нему полностью поглощает, и что его ненавидит больше всего на свете. Невозможно ненавидеть кого-то больше чем себя, это не Чонгук козел отпущения, это Чимин себя принять не может из-за своей внешности и уже из-за поступков, что он совершил. Обманывает даже тогда, когда говорит что не сломается, что Чон не выиграет, а он не проиграет. Только Пак Чимин жалкое ничтожество, которое давно уже сломалось, но актер потрясающий, поэтому сейчас он подносит серебряное лезвие, хотя не выносит колюще-режущих, к тонкому запястью и проводит вертикальные линии по белоснежной коже, наблюдая за красными линиями, которые держат его в этой реальности, не позволяя уходить, отрезвляют разум, заставляют с пола себя потихоньку собирать. У каждого должен быть якорь. Чонгук просто устал. Устал находиться в этом обществе испорченных имбецилов, которые на все готовы лишь бы в кармане была сумма и чем больше эта сумма, тем лучше. Пустые взгляды вокруг уже в печенках сидят, потому что общество гниет, забирая молодые души и окуная в мир технологий. Техника — вот движущее этой эпохой. У кого гаджет по- дороже, тот и король. Устал постоянно спускать деньги на цветные линзы, которые держатся от силы две недели, безучастно сгорая на глазах. Ярко голубой, которым хочется восхищаться и одновременно боятся до мурашек по спине, потому что такими яркими глаза у человека быть не могут, это не естественно. Устал постоянно находиться в салонах красоты, где его уже за постоянного посетителя считают и знакомая аджума частенько рисовыми пирожными угощает. Он устал скрывать от него, что проиграл, давно проиграл. Потому что глаза — не его глаза. Волосы — не его волосы. Невозможно смотреть в эти голубые омуты, не потонув однажды. Чонгук и потонул, как тонут в море корабли, потонул и теперь дышать не может полной грудью, если хотя бы глазком не увидит его, если хоть глазком не узнает, что у него все в порядке. И игру он эту затеял лишь потому, что хочется быть настолько близко к нему, что в груди все воспламеняется, обдавая неудержимой болью, а потом потухает на время. Но пепел все равно постепенно горками скапливается, скоро все внутренности гарью пропитаются. Хочется кричать от невыносимой долбежки на черепную коробку, когда все твое тело, захватив с собой остатки сердца, рвется к нему, хочет рядом. Ведь не он так придумал; не он придумал, что в этом мире существуют соулмейты. Не он придумал что при хоть малейшем огоньке чувств внутри по отношению к своему истинному — внешность его себе забираешь. Не он виноват в том, что если твоя половинка тебя не принимает — внутри идет вторая мировая и слышны выстрелы оружия, вместе со звуком влетающего на скорости свинца в чужую плоть. Не он виноват, что безответно влюблен в Пак Чимина, продолжая убивать себя изнутри. Но не влюблен, это не любовь и ей никогда быть не может. Это просто болезнь, которая скоро должна пройти. Хочется от всего этого избавиться, хочется сбежать на край света, и там, почувствовать свободу, почувствовать, что больше твои легкие не прокалывают ножом при каждом вздохе, что кости не выламывает, как после качественного героина, что глаза не сжигают линзы, потому что в них надобности нет. Хочется посмотреть в зеркало и увидеть свои волосы, свои глаза, но это лишь далекие мечты, они никогда уже не сбудутся.