D. I. A. S. T. P.

***

Сколько Намджун себя помнит, не было больших преград на его жизненном пути.Он с отличием закончил школу, без труда поступил почти в самый престижный университет Кореи, и жизнь принципе, у него идет своим чередом, не задевая парня, и позволяя ему наслаждаться ей в полном объеме. Она подарила оставила ему все самое лучшее, все самое светлое, отходя на второй план, и совсем не важно о ком он сейчас — о жизни или той, чье имя невыносимо тяжело произносить даже про себя, в своих мыслях. Длинные пальцы аккуратно обхватывают тонкий каркас ручки, что буквально готов рассыпаться в его сильных ладонях, и ведет по белому листу выводя аккуратные буквы. Ему нравиться смотреть как почти каллиграфический почерк смотрится на белоснежной бумаге, ему нравится смотреть на черные линии, что исчертили все полотно, его полотно. Здесь он не живет своей жизнью, здесь он проживает ее за других, за тех, кто сердцу ближе и тех, кто в самых закромах порой обязаны прятаться. Ведь из хрусталя почти сотворены, умелыми руками шлифуясь. Чужие взгляды могут сломать хрупкие конструкции напором своего мнения, как они говорят — критики. Только вот та самая критика, не является таковой, — люди просто забыли ее настоящее проявление, забыли определение этого слова, смешав его грязной завистью, от которой пахнет гнилью за версту. Она распространяется по головам, разрастается, и нет уже четкого барьера, четкой стены — она как полоса краски на воде. Намджун еще раз пробегает глазами по строчкам, прежде чем выйти из темной комнаты, что почти не обставлена и закрыть ее на ключ, а его повесить на бронзовую статуэтку, что стоит в коридоре. Пальцы зарываются в пепельные волосы, назад зачесывая, а парень заходит на кухню, подцепляя тонкий корпус телефона. Подушечками пальцев водит по дисплею, набирая уже выученный наизусть номер и аппарат подносит к уху, слушая размеренную мелодию гудков. Она заставляет чуть сердце трепещать от предвкушения. — Слушаю. Хриплый, недовольный голос врывается в уши, лаская барабанные перепонки, заставляя напрячься от наслаждения. — Я уже думал не ответишь, — прочищая голос от долгого молчания, произносит Намджун, с легкой улыбкой на тонких губах. — Не посмотрел кто звонит. Уже отключаюсь, — узнав хитрые нотки, а вместе с ними и человека, шипит Чимин. — Стой, принцесса, — спокойно окликаю его, а Намджун уже видит как белеют костяшки пальцев, с силой сжимая корпус бедного телефона. —Еще раз ты… — Сегодня в восемь я заеду за тобой, будь готов и оденься поприличнее. Целую, принцесса, — перебивает его парень, и не дождавшись пока Чимин закипит как чайник, сбрасывает вызов. Намджун несколько долгих секунд смотрит на экран телефона, прокручивая в голове то, что сейчас сделал. Он не на секунду не сомневается что Чимин добровольно пойдет с ним, у него просто выбора нет, и не было никогда. В этом мире свои правила, свои законы. Он вздыхает тяжело, понимает, что ввязался в это по своей глупости, и что это самое непристойное, что может с ним случиться, но назад, увы, дороги нет. Слова не заберешь обратное, и данное ими обещание. Сердце каждый раз сжимается, хочет и вовсе забиться куда-нибудь в уголок, чтобы больше не было так невыносимо, так трудно себя в руках держать и роль свою с улыбках на губах играть. Жизнь друга выше своих интересов ставить, ведь по нему и так машинным катком пару раз проехались, а он потерпит. Пальцы снова быстро перебирают значки на дисплее, и перед глазами знакомая фотография. — Да? — в трубке лишь пустота, она даже через расстояние просачивается, достигает своей цели. Он настолько часто играл в фарфоровую, бездушную куклу, чо невольно сросся с этой ролью, постепенно теряя всякое желание жить. — Он сильно ругается? — усмехается Намджун, медленно подходя к большому окну. Сверху люди похожи на обезумевших мушарей, которые бегут в хаотичном направлении, порой, даже не замечая рядом с собой таких же как они. Дороги утопают в машинах разных цветов, марок, моделей. Вокруг ужасная какофония, из смешения звуков, гулов. Кто-то кричит во все горло, пытаясь завлечь покупателей в то или иное заведение, кто-то с кем-то ругается, потому что ни один не смотрит выше своих ботинков; кто-то волочет за собой ребенка, который также издает неприятные звуки, потому что понравившуюся сердцу игрушку покупать не захотели. Город живет, город движется, а… — Свою комнату разносит, — в голосе слышится усмешка, и от этого немного легче. — Сначала громко выругался, потом залетел на кухню, разбил пару тарелок, и сейчас громит свою комнату. После того как он съедет мне придется ремонт делать, спасибо, друг. Намджун слышит легкий смех, который оседает где-то внутри, даря то умиротворение, которого ему не хватало, но все-таки есть в нем что-то, что не дает покоя. Парень глухо сглатывает, когда в трубке повисает звенящая тишина. Оба знают что конец не такой светлый каким кажется, оба знают, что финал затягивается, а непонятное никому напряжение покалывает кончики пальцев. — Сколько осталось? — Чуть меньше недели. — Что ты чувствуешь? — У меня легкие цепью обвязывают. — Держи меня в курсе. — Убери от меня Чимина, я в океане тону.

***

Я сейчас смотрю на тебя, А в твоих глазах океан плещется. Неужели, все это было зря? Моя болезнь под названием «Ты» — не лечится…

Чонгук вяло водит карандашом по бумаге, краем глаза наблюдая за дверью комнаты, из которой доносятся очень скверные слова и выражения. Черный грифель выводит тонкие линии, подчеркивая разрез глаз, выделяя тени на щеках, которые падают от длинных ресниц. На бумаге все иначе, на бумаге прекраснее, хотя куда еще больше. Внезапно дверь раскрывается являя этой квартире… — Хоть что-нибудь полезное сделал хоть раз в жизни, а не каракули выводил, — раздраженно шипит Чимин, поправляя манжеты на рубашке цвета мокрого асфальта. Легкий шелк струится по подтянутой фигуре, пропадая в черных джинсах, которые подчеркивают все округлости молодого тела, а разрезы открывают вид на острые коленки. Светлые волосы аккуратно уложены, открывая лоб, а глаза цвета океана подведены тонкой черной линией. Чонгук не разглядывает, нет, просто к нему обратились, надо быть вежливым. — Ты на похороны собрался? — иронично протягивает он, вновь обращая свое внимание на эскиз перед собой. Чимин сжимает зубы, сдерживая себя от поступка, который никому не нужен. Взгляд падает на часы, что сейчас стоят на столике, рядом с Чонгуком. У него есть еще 15 минут, до того, как за ним заедут. Он опускается в соседнее кресло, и нервно постукивает пальцами по подлокотнику. — Нервничаешь как на первом свидании, — тихо говорит Чонгук, не сводя глаз с альбома. Но его фраза осталась висеть в воздухе, никем не замеченная или просто пропущенная мимо ушей, правда, хаотичный стук о белое дерево был прекращен. Если бы Чонгук оторвался от своих набросков, перестал зацикливаться на своем прошлом, то заметил бы многое, также как Чимин, переставший жалеть и одновременно с тем ненавидеть себя, глаза наконец таки открыл. Если бы они увидели, если бы преодолели свой эгоизм, то обоим было бы легче. Боль, которая хранилась чуть ли не в цистернах, утекала бы в неизвестность. Пустота, которая окружала, сковывала легкие, завязывала узел на шее, отступила, оставив свое место новому человеку, который тоже потерялся, которому тоже нужна помощь. Они бы помогли друг другу, они бы справились, они бы это все на две части разделили и сожгли, давая себе хоть какое-то будущее. Но у них нет будущего. Чимин смотрит перед собой, спрашивая свое внутреннее «я», как он докатился до этого. «Ты ничтожество, таких как ты надо держать в цирке или зоопарке.» — сердце до сих пор полосует та фраза, что была брошена ему вслед, когда он собрал сумки и ушел из квартиры, которая ему оказывается никогда не была домом. В памяти всплывает тяжелый взгляд отца, сомкнутые в тонкую линию губы, нахмуренные густые брови. Он мог ее остановить, мог бы внушить глупой голове, что это ее сын, плоть и кровь, что она должна любить и принимать его таким какой он есть. Но он этого не сделал, он просто промолчал, позволил ему уйти, позволил закрыться в себе, позволил возненавидеть этот мир. Теперь это в затылочной части мозга жжется, выедает все. Возможно он простил, возможно лишь придумывает себе всю эту ненужную головную боль, нарциссизмом занимаясь. Но обида глотку режет, кислотой все выедает. Возможно он простил, но чувства все светлые глубоко внутри себя спрятал, не желая никому показывать.

***

— Как ты можешь быть таким жалким? — тянет Чимин, пальцами крутя белую прядку, вглядывается в профиль сидящего рядом парня, который снова за карандаш взялся. Он его всем своим нутром не выносит, готов ему эти карандаши, которые хоть и лежат на своих местах, но все равно жутко раздражают, в глотку засунуть, чтобы одновременно от двух проблем избавиться. — От самого себя не противно? Чонгук не ничего не отвечает, продолжая старательно выводить линии на бумаге, следя за тем, чтобы они не получались слишком толстыми. Он знает весь этот фарс, Чимину надо свою злость, которая за день копиться, выплеснуть на кого-нибудь, или он ночью спать не будет. А брюнет всегда под рукой, далеко ходить не надо, голову поверни - он тут как тут, смиренно сидит, принимая на себя чужую тьму. Но это уже надоело. Блокнот закрывается с громким хлопком, который разлетается по помещению, ударяясь о стены и там же разбиваясь. Зеленые глаза в момент поднимаются, в чужие впиваясь. На дне злость плещется, норовясь вырваться наружу, заполнить комнату, позволить всем ей захлебнуться. Чимин слегка опешивает от такого напора, удивленно глаза распахивая. Он ожидал такого же тупого терпения о стороны, такой же опущенной головы и ни одного слова в ответ, лишь уничтожающий взгляд в спину, безмолвные проклятия, а получает… — В чем твоя проблема? — голос спокойный, холодный, почти ледяной, который заставляет блондина ежиться и прядь из пальцев выпустить. — Я напомню, что ты живешь в моей квартире. Живешь бесплатно, — надавливает на последнее слово, — и свои слова, предназначенные кому-то другому оставь при себе и высказывай после кому угодно, но не в этой квартире, и не мне. — С чего ты взял, что предназначены они не тебе? — Чимин смотрит пристально, взгляд выдерживает, хотя на задворках сознания ощущает легкий шлейф мурашек по спине. Подлокотники кресла тонкими пальцами сжимаются, и кажется сейчас воздух искриться начнет от напряжения между ними. У обоих пламя в глазах, у обоих слова не высказанные, у обоих нервы по швам трещат, а пленки на радужках одного лопнут скоро. Они вместе на один трон претендуют, поэтому войны кровавые — кто первым место займет, кто второго у своих ног валяться оставит, сангином плеваться. — Потому что ты не умеешь врать, Чимин, — вот она, точка невозврата, та самая, после которой у тебя два пути, и они не очень радужные. Чонгук только что правило нарушил, посмел свой рот открыть, посмел себя вровень с ним поставить, чуть ли руками за венец не хватаясь. У блондина внутри могилы зарождающемуся нечту уже копают, и гробовщик гадко подхихикивает своим писклявым голосом.