In prepetuum

Эдди пятнадцать и на руке у него, вместо заветного имени, проступает уродливое пятно. Обрисовывается чернотой, очерчивается, расплывается в фантасмагорические узоры по запястью и впитывается в кожу едкой краской. Под дермой мазут завязями обвивает тоненькие стенки вен, пуская свои корни, и пульсирует, бьется, словно живой. Эдди никогда не считал себя излишне трусливым и мнительным, да и обсессии у него не было, но, чем больше он всматривался в смоляные разводы, тем быстрее на него накатывала липкая паника. Она холодным огнем концентрировалась где-то в затылке, распространялась по всей черепушке и заставляла сердце биться в два раза чаще. Пульс набатом стучал в ушах, а кончики пальцев едва заметно подрагивали; Эдди закрывал глаза, пытаясь успокоиться, считал до пятидесяти, шести-, семи-, он мог считать до бесконечности, но это не помогало — картинка с темным пятном на его руке стояла перед взором. Было страшно, очень, а еще страшнее было показывать свою метку родителям — как очередное доказательство того, что Эдди Брок снова не попал в пределы человеческой нормальности, да что там, если бы они играли в метафорический дартс, то в данный момент Эдди определенно целился в противоположную сторону от мишени. Он заклеивал запястье пластырями, обматывал его бинтами и скрывал под длинными рукавами потянутых кофт. А на вопросы отвечал скомкано, сухо и пытался убежать от всех разговоров о чудесных соулмейтах, мечтах о скорой встрече с этими самыми соулмейтами и предавался глухой, тянущей удавкой за шею, зависти. И если справедливость и существовала в мире, то Эдди считал, что та обошла его стороной. Иногда ночью, ему казалось, что метка начинает едва шевелиться и копошиться, как если бы она была действительно живой — и что самое страшное — разумной. Это было почти неуловимо, почти, потому как чем внимательней Эдди вслушивался в свои ощущения, тем сильнее его сковывал дикий страх; это могло быть все, что угодно: легкий сквозняк, раздражающий нервные окончания кожи, обычный зуд или, не исключал он, психосоматические состояние. Стараясь не дотрагиваться до нее и лишний раз не смотреть, чтобы не нервничать и снова не впадать в состояние паники, он уверял себя, что все это сущие глупости и лишь игра его болезненного подсознания — у Эдди всегда было хорошо с фантазией. Но когда метка вдруг неожиданно ощутимо заболела, заколола, словно тысячи остриев игл воткнулись в один момент в его руку, у Эдди словно выбили почву из-под ног. Он не мог сделать даже вдоха, пока боль не отпустила — она продолжалась от силы несколько минут, но, казалось, словно прошла целая вечность. Она больше не повторялась, но таблетки успокоительного стали верными спутниками Эдди, где бы он не находился. На исходе второго месяца ни родители, ни сам он всех этих тайностей не вынесли. Собрали семейный совет и давай, мол, сын, рассказывай, в какую историю ты в очередной раз ввязался. Эдди и рассказал, и даже показал, чем поверг отца с матерью в еще больший ужас. Те сразу стали искать в интернете, в книгах и вообще во всех известных им источниках информации причины такой «аномалии». Ничего, как и ожидалось, не находилось — ни одного слова, ни упоминания. Врачи лишь разводили руками: с подобным они никогда не встречались, и все что могло бы, в теории, вызвать похожие реакции уже имело свои неизменные симптомы; как например если половинка человека погибает — имя лишь светлеет, выцветает, пока не исчезнет совсем. Спустя еще полгода бессмысленных поисков ответа, Эдди сдался. Вот так просто: взял и забыл, потому что надоело и не имело в общем-то никакого смысла. И раз уж с «любовью всей жизни» у него ничего не вышло, то почему бы не использовать освободившиеся в бессрочной перспективе время и представленность самому себе с пользой?

***

А в тридцать пять, Эдвард Брок — весьма преуспевающий журналист — незаконно пробрался в Фонд жизни… Он чувствовал себя полным идиотом, пока удачно огибал каждый угол бесконечных коридоров, уворачивался от свистящих со всех сторон пуль и даже не успевал удивляться своей, на редкость хорошей, ловкости — списывал все на избыток адреналина в крови. В лесу он совсем перестал анализировать происходящее, все смешалось в одну сплошную круговерть размытых образов и безрассудства, потому как по-другому Эдди это назвать не мог — забраться на дерево, при его то акрофобии, он не сумел бы даже под неслабыми психотропными веществами, которые употреблял в период своего бурного и эмоционального подросткового. …а потом он стал слышать — не голос — звериный утробный рык внутри своей головы, и это рычание, казалось, заполняло все тесное пространство его черепа, пульсировало и пробивалось наружу; внутри него скреблось и ворочалось нечто ужасное и неизведанное — и от этого становилось еще более жутко — он чувствовал его всеми клетками своего тела, точно они стали одним целым. Но обретенный монстр, к удивлению Эдди, не пытался его сожрать или хотя бы покалечить, напротив, тот максимально старался уберечь его от опасности и бесчисленное количество раз спасал жизнь. А еще он оказался невероятно чутким, если это слово вообще может быть применимо к бездушной космической твари; Веном ластился, вибрировал изнутри, переполняя всего Эдди, от макушки и до самых кончиков пальцев, урчал и обвивался вокруг его кистей рук, шеи и по всему периметру туловища. Клацал огромными зубищами около самого уха и обдавал его жарким дыханием, насмешливо и долго ворковал на тему его, Эдди, питания и предлагал чуточку разнообразить рацион парой тройкой голов, служащих прекрасным источником фенилэтиламина. А на мускулистой черной руке у него было маленькое розовое пятнышко — полная копия метки Эдди.